Пусть обрызжется. Я ничего против этого не имею.
13 апреля.
Эрна мне говорит:
-- Мне кажется, я жила только для того, чтобы встретить тебя. Ты виделся мне во сне. Я о тебе молилась.
-- Эрна, а революция?
-- Мы вместе умрем ... Слушай, милый, когда я с тобой, мне кажется, что я маленькая девочка, еще ребенок. Я знаю: я ничего не могу дать тебе. Но у меня есть любовь. Возьми же ее.
И она плачет.
-- Эрна, не плачь.
-- Я от радости ... Видишь, я не плачу уже. Знаешь, я хотела тебе сказать ... Генрих...
-- Что Генрих?
-- Только ты не сердись ... Генрих мне вчера сказал, что любит меня.
-- Ну?
-- Ну, я же не люблю его. Я люблю только тебя. Ты не ревнуешь, милый? -- шепчет она мне на ухо.
-- Ревную? Я?
-- Ты не ревнуй. Я не люблю его вовсе. Но он такой несчастный и мне так больно было, когда он сказал... И еще: мне казалось, что я не должна его слушать, что это измена тебе.
-- Измена мне, Эрна?
-- Милый, я так люблю тебя и мне так жалко было его. Я ему сказала, что я ему друг. Ты не сердишься? Нет?
-- Будь покойна, Эрна. Я не сержусь и не ревную.
Она обиженно опускает глаза.
-- Тебе все равно? Скажи, -- ведь тебе все равно?
-- Слушай, -- говорю я, -- есть женщины верные жены, и страстные любовницы, и тихие друзья. Но все они вместе не стоят одной: женщины-царицы. Она не отдает свое сердце. Она дарит любовь.
Эрна испуганно слушает. Потом говорит:
Так ты не любишь меня совсем?
Я целую ее в ответ. Она прячет лицо на моей груди и шепчет:
-- Ведь мы вместе умрем? Да?
-- Может быть.
Она засыпает у меня на руках.
15 апреля.
Я сажусь к Генриху в пролетку. За Триумфальной аркой я говорю ему:
-- Ну что, как дела?
Да что, -- качает он головой, -- нелегко:целый день под дождем, на козлах.
Я говорю:
-- Нелегко, когда человек влюблен.
-- Откуда вы знаете? -- быстро оборачивается он ко мне.
-- Что знаю? Я ничего не знаю. И ничего знать не хочу.
-- Вы, Жорж, все смеетесь.
-- Я не смеюсь.
Вот и парк. С мокрых сучьев на нас летят разноцветные брызги. Кое-где уже юная зелень травы.
-- Жорж.
-- Ну?
-- Жорж, ведь при изготовлении снарядов бывают иногда взрывы?
-- Бывают.
-- Значит, Эрну может взорвать?
-- Может.
-- Жорж.
--Ну?
-- Почему вы поручаете ей?
-- Ее специальность.
-- Специальность?
--Да.
-- А кому-нибудь другому нельзя?
-- Нельзя ... Да вы чего беспокоитесь?
-- Нет... Я так ... Ничего... К слову пришлось.
Он поворачивает обратно к Москве. На полдороге опять окликает меня:
-- Жорж.
--Ну?
-- А скоро?
-- Думаю, скоро.
-- Как скоро?
-- Недели две-три еще.
-- А выписать вместо Эрны нельзя никого?
-- Нет.
Он ежится в своем синем халате, но молчит.
-- Прощайте, Генрих. Бодритесь.
-- Бодрюсь.
-- И право, не думайте ни о ком.
Знаю. Не говорите. Прощайте.
Он медленно отъезжает. На этот раз я долго смотрю ему вслед.
16 апреля.
Я спрашиваю себя: неужели я все еще люблю Елену? Или я люблю только тень, -- мою прежнюю к ней любовь? Может быть, Ваня прав и я не люблю никого, не могу и не умею любить. Может быть, и не стоит любить?
Генрих любит Эрну и будет любить только ее, и всю жизнь. Но любовь для него источник не радости, а муки. А моя любовь, -- радость?
Я опять в своей комнате, в скучном номере скучной гостиницы. Сотни людей живут под одной крышей со мною. Я им чужой. Я чужой в этом каменном городе, может быть, в целом мире. Эрна отдает мне себя, всю себя, без оглядки. А я не хочу ее и отвечаю, -- чем? Дружбой? Не ложью ли? Глупо думать об Елене. Глупо целовать Эрну. Но я думаю о первой и целую вторую. Да и не все ли равно?
18 апреля.
Генерал-губернатор переехал из Нескучного в Кремлевский дворец. Наши планы опять разбиты. Нужно начать наблюдение сначала. Это труднее в Кремле. Кругом дворца бессменная цепь часовых. На площади и в воротах шпионы. Каждый прохожий у них на примете. Каждый извозчик на подозрении.
Полиция, конечно, не знает, где мы и кто мы. Но по Москве уже ходит молва. Повесят нас, за нами придут другие. Генерал-губернатор во всяком случае будет убит.
Вчера в трактире я услышал такой разговор. Разговаривали двое: один, по виду, приказчик, другой, должно быть, его подручный, мальчишка, лет восемнадцати.
-- Это уж, как от Бога кому, -- наставительно говорит приказчик, -одному, значит, пуля, другому -- бомба. Приходит, слышь, во дворец барышня, при прошении. Допустили. Стал он прошение читать. Покуда читал, она револьвер вынула и давай в него пули садить. Четыре пули ему всадила.
Мальчишка всплескивает руками.
-- Ах ты ... Что ж, помер?
-- Какой ... Живучи они, собаки.
--Ну?
-- Повесили ее, значит. По времени приходит другая. Опять при прошении.
-- Неужто же допустили?
-- Она, было, то-се, десятое, пятое. Однако обыскали в прихожей. Глядят, в косе у нее револьвер. Это, значит, Бог спас.
--Ну?
-- Повесили, значит, ее. Только что же ты думаешь? -- рассказчик изумленно разводит руками, -- по времени, гуляет он у себя в саду, по дорожке. Стража при нем. Вдруг, откуда бы ни возьмись, выстрел. Прямо в сердце пуля пронзила. Ахнуть едва успел. Что же впоследствии обнаружилось? Из-за куста солдат в него стрельнул. Свой же солдат, с караула.
-- Язви те ... Вот так раз.
-- Да-а. . . Солдата, значит, повесили, а он все-таки помер. Так уж положено ему было. Судьба. Он низко наклоняется через стол и шепчет:
-- А нашего, Сенька, слышь, бомбой. Каждый день на столе прокламация: жди, мол, для себя бомбы, скоро рвать будем. И помяни мое слово: не иначе, как разорвут его. Да.
Я тоже думаю так.
20 апреля.
Вчера, наконец, я встретил Елену. Я не думал о ней, я почти забыл, что она здесь, в Москве. Я шел по Петровке и вдруг услыхал чей-то зов. Я обернулся. Передо мной была Елена. Я увидел ее громадные серые глаза, пряди ее черных волос. Я иду с нею рядом. Она с улыбкой говорит:
-- Вы забыли меня.
Нам в лицо бьет сноп яркого вечернего солнца.
В его лучах тонет улица, золотом горит мостовая. Я краснею, как мак. Я говорю:
-- Нет. Я не забыл.
Она берет меня под руку и говорит тихо:
-- Вы надолго?
-- Не знаю.
-- Что вы здесь делаете?
-- Не знаю.
-- Не знаете?
--Нет.
Она вспыхивает густым румянцем.