Старый Беркут покачал головой, в знак согласия, но не произнес, ни слова.
Максим, некоторое время выжидающе глядел на отца, и не утерпел.
— Ты не удивлен, отец? Ты догадывался об этом еще вчера, когда посылал нас следить за боярином?
— Совсем не так, — твердо возразил Захар. — Имел подозрение... Но, надеялся, что оно не подтвердится... Вернее, я догадывался, что зверь этот не совсем обычный волк. И о боярине подумывал. Но твердого убеждения у меня не было. Да и, как ни крути, все сходится к одному, — Давние Боги сердятся на нас. Я давно уже чувствую их недовольство, в особенности Перуна. И то, что Тугар-Волк оказался волколаком, конечно, досадно, но не является чем-то таким, чего нельзя было предвидеть. Тем более что, может, это и к лучшему?..
— Объясни, отец, — мотнул головой Максим. — Чего хорошего в том, что боярин оказался оборотнем?
— Вообще ты прав: хорошего мало, но зато — все стало проще... От волколака необходимо избавиться. А убив его, мы решим две мороки сразу: и отары наши спокойно будут жировать на пастбищах, и ненужного соседа, который хотел попрать наши вольности, не станет... Князь же, хотя и суров, когда заходит речь об убийстве его ратников, а тем более боярина, — узнав правду, не станет карать Тухольцев. Но и Тугар-Волка ославить не позволит. Вот и не скоро отыщется кто, желающий с такой общиной связываться, на наши земли посягать. Особенно, если от боярских хором одно пепелище останется...
— А Мирослава?! — вырвалось у парня.
— О девушке иной разговор, — неторопливо ответил Захарий, с неудовольствием замечая по изменившемуся лицу сына, что и третья напасть не замешкалась. Правда, теперь и тут упрощалось. Кому нужна боярская дочь, без приданого, без имения, еще и с недоброй славой об отце (пересуды и княжеским указом не остановить — он только подогреет злые толки). Похоже, у Максима появился шанс. Да у ж, людское счастье иной раз такими дебрями и кручами бродит, что как только голову на плечах сохранить удается… — Но к нему вернемся позже... Сначала, я хочу переговорить с другими охотниками. Может их мнение о Тугар-Волке будет другим?
Если Максим и обиделся на недоверие, высказанное отцом к его словам, то вида не подал, а наоборот, кивнул и прибавил:
— А как же... Две пары глаз всегда подметят больше чем одна. Правда, все мои товарищи видели одно и то же... — а потом добавил, неожиданно. — Мирослава о волчьей сущности отце ничего не знает. Клянусь!
— И откуда такая уверенность?.. Ой, гляди, Максим, — рассердился Захар. — Ходишь к ней? Невзирая на мой запрет?
— Ну и что? Ведь все знают, что она моей быть обещалась...
— Да не о том я, сынку, — вздохнул Захарий.
— А о чем?
— Не поймешь... Молодость слепа и глуха... Что видит — не понимает, а к добрым советам — не прислушивается. Тем более, когда в глазах васильки и лютики цветут. Не хочу и начинать.
— Тогда, давай дождемся моей старости, — улыбнулся Максим.
— Придется, — в тон согласился Захарий. — А о непричастности Мирославы, сынку, придется очень убедительно доказать всему обществу. Иначе боярышне не позволят здесь остаться. Сумеешь?
— Не знаю, — насупился парень. — Но я сердцем чувствую: правда — на моей стороне! Не может такое чистое существо быть ведьмой или оборотнем.
Захар только улыбнулся, вспоминая какой впервые появилась перед ним Морена. Ему тогда тоже было почти двадцать, и он легко позволил бы отрубить себе руку, если б кто-то согласился принять ее, как доказательство, что помыслы Богини чисты и безгрешны.
— Я буду защищать Мирославу, как только смогу. От всех!