— Проклятие!
А в следующее мгновение, когда Газук пошевелил рукой и попробовал подняться, дико завизжали в один голос и госпожа, и служанка.
Губы колдуна искривились болезненной гримасой. Он осторожно, чтоб не тревожить рану, провел рукой по груди, внимательно осмотрел вымазанную кровью ладонь, попробовал ее на вкус кончиком языка. Довольно кивнул, каким-то своим мыслям и без посторонней помощи поднялся на колени. Потом, сделал еще одно усилие и, неуверенно покачиваясь, бледный словно смерть или дух ночи Иблис, выпрямился во весь рост. Здесь-таки, не сходя и на шаг с войлочного ковра, пропитанного его же кровью. И… широко улыбнулся.
— Вот и все мое доказательство, Повелитель мира, — промолвил очень спокойно, но в этот раз в его словах явственно ощущалась насмешка. — Ты доволен, или попробуем еще что-то, не менее веселое?
— Жив... — прошептал растерянно Саин-хан. — С пробитым сердцем... Значит, не соврал… О, боги! Ваша милость безгранична...
Суеверный как все монголы, хан, на всякий случай, сложил пальцы рук в фигуру, прогоняющую злых духов. А к воскресшему колдуну обратился уже гораздо почтительнее.
— Скажи, о тот, который зовется Газуком, ты человек или дух? А может, кровожадный мангус?
Хан говорил спокойно, но капли пота, которые выступили на висках мужчины, показывали, ценой какого напряжения дается ему эта безмятежность.
— Наши шаманы тоже многое знают, но ожить после казни, еще не сумел ни один из них... Бог, которому ты служишь, должен быть очень благосклонен к тебе. Надеюсь, мы не рассердили его своей неучтивостью? Ведь ты сам решил именно так подтвердить нам правдивость своих слов.
— Не беспокойся, Повелитель, — поклонился уважительно Газук. — Боги не сердятся. Ведь я служу самому Сульде. А Богу войны не привыкать к виду крови. Но, если твоя милость будет столь безгранична, то позволь присесть недостойному стоять в твоем присутствии. Возвращение к жизни довольно изнурительно, а у моего старого тела запас сил и без того не слишком большой...
Газук вел себя так учтиво и угодливо, что очень скоро впечатление от невероятного чуда стушевались в сознании Бату-хана, и вместо колдуна он увидел умного немолодого человека. Больше похожего на факиха или имама, чем на злокозненного джина, — которыми матери пугают маленьких непослушных детей в монгольских юртах.
Хан хлопнул в ладони, и рабы, дрожа от страха, подсунули колдуну большую вязанку черных овечьих шкур, — напротив Батыя, но с противоположной стороны очага. Все-таки хоть какая-то защита от злого колдовства. Ведь всем известно, что только самые свирепые из джинов — ифриты могут проходить сквозь огонь, но и они брезгуют дымным пламенем.
— Подайте гостю кумысу, — прибавила от себя Юлдуз-хатун, заметив, что старик часто облизывает пересохшие губы. — Я вижу, тебя мучит жажда.
— Благодарю тебя, о Свежее Дыхание Ветра В Знойный Полдень, — искренне ответил колдун. — Это и в самом деле так... Мое тело потеряло много жидкости и теперь просит пить…
Газук взял в руки большую пиалу и жадно выцедил все ее содержимое, до капли.
— Еще раз благодарю... — повторил, прикладывая ладонь к еще влажному пятну крови напротив сердца. — Теперь я готов служить тебе, Повелитель мира, приказывай.
«Что же, — взвешивал между тем Батый, — Поведение его разумно. Даже бессмертный должен признавать силу монгольского войска. К тому же, недаром колдун просил не рубить голову... Должна быть причина! А если все же отрубить? И сразу сжечь дотла? А пепел развеять по ветру, или распылить над бурной водой? Тело, кстати, тоже можно сжечь... Интересно, как тогда ему удастся собраться воедино, чтобы ожить? Может, попробовать? Нет! — хан мысленно одернул себя. — Хватит этих игр, а то я опять не получу ответа на вопросы... С этим можно и подождать. Куда он денется? Прикажу — и тургауды поволокут колдуна за конским хвостом — хоть в монгольские степи, хоть — в Московию. А то и к Последнему Мою»