"Иди домой, Тимур".
- Я не уйду, - сказал Тимур, поднимаясь.
Все фонари, которые только были на сцене и в зале, одновременно вспыхнули. Это было нечто среднее между летним полуднем и плавильной печью. Тимур заслонил лицо локтем; свет стоял стеной, как прежде стояла темнота, но если темноту можно было рассеять с помощью зажигалки, то средства против света не было никакого.
- Ты ничего со мной не сделаешь, - сказал Тимур. - Я понимаю, мне тебя не разубедить... Но я должен хотя бы попытаться. Вот моя первая победа - ты больше не игнорируешь меня...
Свет погас - весь, кроме единственного прожектора, показавшегося теперь тусклым, будто одинокая лампочка в ободранном подъезде. Пятно света поползло по сцене; остановилось на меловой надписи:
"Ты сумасшедший. Уходи".
- Нет, я не сумасшедший, - сказал Тимур.
Круг света передвинулся еще.
"Ты слыхал, на чем строится театр?"
- На растоптанных самолюбиях, - Тимур усмехнулся.
"Подбирай остатки своего - и убирайся".
- Послушай, - тихо сказал Тимур. - Почему бы тебе не усомниться? Хоть один раз немножечко усомниться... Я не говорю - пересмотреть вкусы. Ты знаешь, что такое театр, - но ведь ты не знаешь, что такое жизнь! Как же ты можешь судить?!
Пятно света нырнуло за кулисы, переползло со сцены на бетонную стену.
"А почему бы не усомниться тебе?" - было написано на стене, в полуметре от земли.
- Потому что я уже прошел через сомнения. Я понял, что имею право на свой спектакль... на свой взгляд. Да, я напрасно пришел с этим к тебе. Я был глуп. Мне хотелось признания. Лучше бы я просто написал у себя на лбу: "Бездарность и формалист..."
Луч поднялся выше. На черной краске было выцарапано будто гвоздем:
"Ты действительно бездарность и формалист".
- Разумеется, - кивнул Тимур.
Луч поднялся еще выше. Тимур шагнул вперед, к лестнице, - и наступил на зажигалку. Поднял. Не думая, бросил в карман. От перекладин-ступенек пахло железом.
"Тебя плохо учили, мальчик. Ты дилетант".
- Нет, - сказал Тимур.
Комочки высохшей грязи откалывались от его подошв и летели вниз.
"Ты не умеешь элементарного".
- Нет, - повторил Тимур громче. - Я знаю законы, которые нарушил... Я сделал это намеренно. Мой Ученый, в отличие от персонажа пьесы, существует среди размалеванных кукол... Да, это такой прием... Ведь рисует же ребенок синюю лошадь? Прекрасно зная, что синих лошадей не бывает?
"Самоуверенность - отличительный признак бездарности".
Тимур поднялся выше еще на несколько ступенек.
- Ты путаешь бездарность и непривычность... Да, мои персонажи сперва отвечают, а потом уже выслушивают вопрос. Я знаю - так неправильно, надо сперва услышать, оценить... Но ведь... появляется такое... ощущение их полной внутренней глухоты! Они же все глухи, кроме Ученого... Я знаю, что многие мои приемы формальны... Что это не психологическая драма, это что-то другое... Но ведь сопереживание все равно возникает! Вернее, возникало... до того момента, как ты оттолкнул...
Сцена осталась далеко внизу. Тимур стоял на узкой площадке с железным полом.
"Ты ведь сам пришел ко мне, - было написано на дверце распределительного щитка, над картинкой с черепом и костями. - Хочешь уйти?"
Тимур вцепился в поручни. Здесь всюду высокое напряжение, в темноте легко свалиться вниз и навсегда остаться инвалидом, а если угодишь в люк...
Ярость накрыла Тимура тяжело и внезапно, как незадолго до того упавшая кулиса. Но если из-под кулисы Тимур выбрался, то ярость не оставила ему шансов.
- Ты... не пугай! Ты губитель, а не "храм". Ты - ортопедический корсет... Ты - протезная фабрика для здоровых людей! Ты сломал жизнь моей матери... Ты столько судеб... талантливых людей! Ты... Я хочу, чтобы тебя не было!
В семь часов утра к зданию Кона подъехали одна за другой три пожарные машины. Огонь удалось потушить не сразу. Толпа вокруг Кона прибывала; пожарные казались неподобающе растерянными - но прятали робость за злостью. А что случилось с ними и что удалось увидеть в здании старого театра никому не говорили.
Потом к театру подъехала одинокая белая машина с красным крестом. Милиция оцепила служебный вход и отогнала толпу на изрядное расстояние, но все равно любопытные, привстав на цыпочки, видели накрытые простыней носилки. Огнем повреждена была крыша над сценой и сама сцена, но не зал; городская управа торопливо выделила немалые деньги на ремонт, и уже через две недели Кон был полностью восстановлен. Со дня на день ожидали возобновления спектаклей, но время шло, и никто не мог объяснить недоумевающей публике, почему до сих пор пустуют афишные тумбы...
***
Большой снег выпал поздно. Крыши завалило так, что трубы и антенны увязли по горло; деревья стали похожи на белые привидения в простынях. Осенняя грязь канула под снег, будто не было ее вовсе, и только кое-где, в круглой проталине на месте теплого канализационного люка, виднелись распластавшиеся в слякоти кленовые листья. Спектакли на Коне наконец-то возобновились; первой строкой обновленного репертуара значилась "Комедия характеров".
Среди предъявивших входные билеты была красивая немолодая женщина. Сдав в гардеробе длинное заснеженное пальто, она осталась в черных джинсах и свободном черном свитере. В зале едва ощутимо пахло свежей побелкой. Возбужденные зрители занимали места; женщина в черном поднялась высоко на ярус. С ее места отлично видна была режиссерская ложа - там сидел безмятежный мужчина средних лет, нос его украшали маленькие очки в модной оправе, и, глядя поверх дымчатых стеклышек, он с интересом изучал зал заранее восхищенный, ожидающий чуда.