9 февраля.
Мы сидим на Страстном бульваре. Сумерки. В переулках ветер. Зажигаются фонари. Федя сплевывает:
– А я, господин полковник, «товарища» вывел в расход.
– Что ты, Федя? В Москве?…
– Так точно. В Москве. Начальник мой, Соболь ему фамилия.
– Когда?
– Да ночью сегодня. Узнал я, что он на Девичьем Поле живет. Вот и поджидаю в воротах, вроде будто грабитель. Никого. Хоть шаром покати. Вдруг гляжу: семенит, разбойник, ногами. Ну, я вышел, шапку с него сорвал да наганом хвать по затылку. Он и сел. Я с него шубу снимаю, а он вытаращил глаза и бормочет: «Ковалев… Ковалев…» Это, стало быть, я. Ну, я его, понятно, пришил.
– И ограбил?
– Неужели, по-вашему, добру пропадать?… А утром, на службе, скандал: «Товарищ Соболь убит… в видах ограбления». Я заикнулся: «Товарищи, а может быть, белогвардейцы?» Какой там… Ведь неприятность, если белогвардейцы: недоглядели. А тут еще этот взрыв… Хлопот полон рот. Насилу освободился. Не пускали. Хотели, чтобы я убийцу ловил.
Он ухмыляется. Он и здесь играет в «акульку», – без проигрыша, конечно. Вот уж поистине безоблачная душа.
10 февраля.
Сегодня день моего рождения. Я, конечно, забыл о нем. Но Федя вспомнил и поднес мне «картинку». На «картинке» красками нарисован букет. Цветы перевязаны розовой лентой. На ленте стишок:
Под «стишком» каллиграфически написанный адрес Ольги: Молчановский переулок, 10. Федя узнал его в Вечека… Я нашел Ольгу. Я счастлив.
– Спасибо, Федя… Но почему же «отец», да еще «знаменитый»?
– Знаменитый, потому что прославились в Бобруйске и Ржеве, а отец…
Он сморкается в шелковый, «покупленный», конечно, платок. Потом говорит, моргая единственным глазом:
– А отец, потому что… потому что не погнушались нами…
11 февраля.
Она вскрикнула и отступила назад. И, не садясь и не предлагая мне сесть, сказала:
– Жорж, ты – бандит?
Я взглянул на нее. Вот черное, закрытое доверху платье. Вот узкая, без колец, рука. Она острижена. В ней что-то чуждое мне. Монашенка? Или… или… Нет, не может этого быть.
– А ты? Кто ты такая?
Она отвечает твердо:
– Я – коммунистка.
Я сел. Я только теперь заметил, что в комнате нет ничего: стол, кровать и два стула. На стене портрет Маркса.
– Ты – бандит?
– Да, я бандит.
– Белогвардеец?
– Белогвардеец.
– Наемник Антанты?
Зачем казенные, заученные слова? Я холодно говорю:
– Меня нельзя купить, Ольга.
– Так для чего?… Почему?…
Она всплеснула руками. Она силится и не может понять… Я тоже.
12 февраля.
Ольга взволнованно говорит:
– Жорж… Ведь ты боролся для революции. Скажи правду, разве вы совершили ее? Ведь мы низвергли царя. Ведь мы завоевали свободу…
– Ольга, не говори о свободе.
– Ведь мы восстановили Россию…
– Не говори о России.
– Почему?
– Потому что свободы нет. Потому что России нет.
– Свободы нет?… А вы? Не вешаете? Не расстреливаете? Не жжете? России нет? А вы? Не ходите по чужим передним?
– Ольга, молчи.
Она встала. Ее глаза потемнели. Она рукой стучит по столу:
– Что для вас народные слезы и кровь? Что для вас справедливость? Вы родину любите для себя. Вы свободу цените только вашу… И вы не видите, что рушится старый мир… Нет… Вы предали революцию… Вы изменили России… Вы враги… Слышишь, Жорж, ты мой враг…
Я тоже встаю.
– Что же, Ольга? Донеси на меня.
– Что ты? Господи, что ты, Жорж?…
Она закрыла лицо и плачет. Кто это? Ольга?… И где я? В келье? В скиту? И зачем этот образ – в золоченой раме портрет?… Я слышу – она говорит сквозь слезы:
– Жорж… Жорж… Зачем ты пришел?
13 февраля.
Зачем я пришел?… «Тебе дам власть над всеми царствами и славу их, ибо она предана мне, и я кому хочу, даю ее: итак, если ты поклонишься мне, то все будет твое». Искушавший говорил почти правду. Царства принадлежали ему, камень иногда становится хлебом, и можно броситься вниз и не преткнуться ногой. В этом «почти» – весь соблазн. Что есть истина? Мы не знаем ее. Не знают ее и они. Пройдет мгновение – и не будет виселиц и расстрелов. Не будет Феди. Не будет Чека. Настанет «благополучие».
Не колодец разверзся. Тьма ослепила глаза. Ольга – и самодовольный, в тупом величии, портрет. Ольга – и проповедь искушения. Ольга – и неистовый гнев. Вечер. В комнате пусто. За стеной храпит хозяин. Мне холодно. Я не зажигаю огня.