25 февраля.
Вреде расстрелян сегодня, на Лубянке, в подвале. Перед смертью он написал мне письмо. Письмо принес Федя.
«Я знаю, что скоро умру, но не жалею о жизни. Моя совесть чиста: я исполнил свой долг. Я послужил, как умел, России. Пусть я сделал немного, другие сделают больше. Верю в Россию, в ее славу, ее свободу, ее величие. Верю в русский народ и за него умираю».
Счастливый Вреде. Хорошо умереть с непоколебленной верой в душе, с сознанием своей непререкаемой правоты. Хорошо в последний, в предсмертный час заглянуть в свою совесть и помолиться: «Господи, я исполнил свой долг». Хорошо отдать жизнь «за други своя»… Так умер и Назаренко.
26 февраля.
– Жорж, ты помнишь эти стихи?
– Помню. Но ведь, по-твоему, Христос для детей…
– Да, для детей, а вот слушай. Мы начали с Брест-Литовска и кончили защитой России. Вы начали с наступления и кончили на чужих хлебах. Правда это?
– Да, правда.
– Слушай дальше. Мы начали с братанья на фронте и кончили победой везде. Вы начали с добровольцев и кончили на Лемносе. Правда это?
– Да, правда.
– Слушай еще. Мы начали с пулеметов и кончим свободой. Вы начали со свободы и кончили карикатурным царем. Правда это?
– Пусть правда…
– Так почему же ты против нас?
Она сидит строгая, с бледным лицом, в том же черном, без украшений платье. Я смотрю на нее. Я ищу следов прежней Ольги. Вот любимые голубые глаза. Но и они как будто не те. Где их власть надо мною?… Нет, опять не праздник, а будни… Я говорю тихо:
– А почему ты не с нами? Ведь вы давно отреклись от себя. Где ваш «Коммунистический манифест»?… Подумай. Вы обещали «мир хижинам и войну дворцам» – и жжете хижины и пьянствуете во дворцах. Вы обещали братство – и одни просят милостыни «на гроб», а другие им подают. Вы обещали равенство – и одни унижаются перед королями, а другие терпеливо ждут порки. Вы обещали свободу – и одни приказывают, а другие повинуются, как рабы. Все как прежде, как при царе. И нет никакой коммуны… Обман и звонкие фразы, да поголовное воровство. Правда это? Скажи.
Она молчит. Она не смеет ответить.
– Скажи.
– Да, правда.
27 февраля.
Разве можно убедить Ольгу? А если можно, то я спрашиваю – зачем? Она плачет. Но я знаю: она плачет не о своих ошибках и даже не обо мне. Она плачет о нашей любви… Мы оба блуждаем в тумане. В нас нет невинности Феди, огня Егорова, чистоты Вреде – того, что успокаивает сердца. Мы знаем, что виноваты. По-разному, но все-таки виноваты. Или не виноват, не может быть виноват никто. Все правы. Все – «прах земной» и все «пух»… Где всадник с мерой в руке?
28 февраля.
Между нами сказано все. Все ли, однако?
– Жорж…
– Что, Ольга?
– Ты меня ненавидишь, Жорж?
– Нет, Ольга.
– Но ты и не любишь меня?… Ты любишь другую?
Другую?… Я вспоминаю внезапно Столбцы, лунный свет и белый платок. Я вспоминаю звезды, и лес, и запах свежего сена. Я слышу: «Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню…» Любил ли я Грушу? Не знаю. Тогда мне казалось, что не люблю.
– Ответь.
Она поднимает испытующие глаза. Она пристально смотрит. Потом говорит:
– Ты любишь другую… Так зачем, зачем ты пришел? Зачем смутил? Зачем посмеялся?… Ну, я твой враг, ты ненавидишь меня. Так уйди, Жорж, уйди…
– Хорошо. Я уйду.
Я сказал, и она испугалась. Она встает и медленно отходит к окну. В серой раме окна высокая и черная тень. Ольга – та Ольга, для которой я здесь.
– Да, Жорж, уйди.
1 марта.
Иван Лукич уехал на юг по делам «Комитета». Вероятно, он боится Чека, вероятно, так же торгует хлебом. Хлеб, табак, какао, вино – он не брезгает никаким товаром. Он копит деньги на «хутор».
Егоров возмущен: «Бросил. Стрекача задал… А все из корысти. Разве в нашем деле возможна корысть? В нашем деле надо в чистой рубашке, как, например, господин поручик. Ах, окаянные… Поганят народ, рублем соблазняют…» Он ютится на заднем дворе, в клетушке. В правом углу – образа: бог Саваоф и Христос-Спаситель; в левом – высокий, окованный железом сундук. В нем «браунинги», патроны, бомбы, ручные гранаты. Крышка с внутренней стороны заклеена лубочной картиной: «Жизнь человека». Восхождение: детство, юность, женитьба. Нисшествие: женитьба, старость, могила. Под могилою – ад: черти с трезубцами и хвостами и Геенна, «вечный огонь». Егоров тыкает пальцем: