Он проснулся задолго до рассвета и, проскользнув мимо наставника, сбежал из храма. Нинус спешил к кордавской гавани, где его ждал иноземный корсар Конан-киммериец.
Нинус выглядел весьма неприятно: ноги были тонкими как спички, нос — непомерно велик. Обтрепанная митраитская мантия, похоже, никогда не стиралась, помимо прочего, она была залита и вином, пить которое монахам строго-настрого запрещалось. Когда-то — еще до того, как Нинус узрел свет Митры, — он был одним из самых искусных воров Хайборийских земель, именно тогда он и познакомился с Конаном. Этот гигант, никогда не отличавшийся особенной набожностью, в свое время тоже был вором, и потому Нинус прекрасно ладил с ним. Нинус добровольно принял монашеский сан, однако совладать со своей плотью ему было сложно — уж слишком весела была прежняя жизнь.
Монашек прижимал к груди свиток, который должен был сделать его богатым. Корсар искал сокровища, Нинусу же нужны были деньги. Картой этой Нинус владел издавна. Когда-то, глядя на нее, он мечтал о том, что проследует указанным на карте путем и станет сказочно богатым; однако с той поры много воды утекло, и сам он стал не таким, как прежде, — не к лицу монаху гоняться за сокровищами…
Картины, одна соблазнительней другой, представлялись его сознанию: вино, пиры, женщины, — и все это в обмен на клочок истлевшего пергамента; с этими мыслями он свернул за угол и столкнулся с двумя незнакомцами в черных плащах. Он смущенно извинился перед высоким сухопарым человеком, плащ которого оказался втоптанным в грязь, и перевел глаза на его спутника.
— Менкара, слуга Сета, — изумленно воскликнул Нинус, — как посмел ты, змеиное отродье, прийти в этот город?! — Исполнившись праведного гнева, монашек принялся звать стражников.
Зароно выругался и хотел было ускорить шаг, но стигиец остановился как вкопанный.
— Этот выродок узнал меня! — зашипел Менкара. — Убей его, иначе не миновать беды!
Зароно на мгновенье замешкался, но тут же вынул кинжал. Служку ему жалко не было, отвечать же на вопросы стражей как-то не хотелось.
Клинок блеснул в занимавшемся свете утра. Нинус охнул и повалился на мостовую. Изо рта его сочилась кровь.
Стигиец сплюнул.
— Скоро мы разделаемся с вашим проклятым племенем!
Дрожащими руками Зароно вытер клинок о мантию монашка.
— Бежим! — прохрипел он.
Но тут стигиец заметил, что ряса монашка странно топорщится. Склонившись над неподвижным телом, он достал из-под рясы пергаментный свиток и развернул его.
— Какая-то карта, — изумился маг. — Похоже, я смог бы разгадать…
— Потом, потом! — зашипел Зароно. — Того и гляди стражники припрутся!
Менкара кивнул и спрятал свиток. Через минуту их уже и след простыл. Небо начинало розоветь.
Конан чувствовал себя не в своей тарелке: вино было дрянным, драка с Зароно ничем не закончилась, теперь еще и Нинус куда-то запропастился. Он мерил шагами продымленную гостиничную комнатку с низкими потолками. С вечера в «Девяти Обнаженных Мечах» было людно, теперь же здесь оставалось всего несколько посетителей. В углу сидело трое пьяных матросов — один из них спал, двое же других распевали на удивление нескладную песню.
Свеча догорала. Нинус опаздывал уже на несколько часов. Похоже, с монашком стряслось что-то неладное: к чему к чему, а к деньгам он никогда не опаздывал. Конан разыскал хозяина и проревел ему на ухо:
— Сабрал! Подышу-ка я свежим воздухом. Если меня будут спрашивать, скажи, что я скоро буду.
Дождь закончился, время от времени с крыш срывались крупные капли. Облачный покров, что совсем недавно казался сплошным, уже рассеивался. Показалась луна; лунный диск был уже бледен — начинался рассвет. Над лужами висели облачка пара.
Гневно ругаясь, Конан зашагал по мостовой — он решил обойти квартал, примыкающий к гостинице. Конан честил Нинуса на чем свет стоит. Из-за этого обормота он пропустил утренний бриз, с которым намеревался покинуть на своем «Вастреле» кордавскую бухту. Теперь придется выводить корабль на веслах.
Внезапно Конан замер. На мокрой от дождя мостовой он увидел распластанное тело.
Он огляделся по сторонам в надежде увидеть преступников, но улицы были пустынны. Конан раздвинул полы плаща и расстегнул ножны. В этой части старого города убийства были привычным делом. Полуразрушенные лачуги узких улочек были населены ворами, убийцами и прочим сбродом. Если ты видишь труп, значит, рядом может быть и убийца — этому Конана научила жизнь, и потому в подобных случаях он был особенно осторожным.