Шагая к лагерю, Конан едва передвигал ноги от изнеможения. Черная колонна, едва не послужившая причиной его страшной смерти, гигантским факелом пылала за спиной варвара.
Всего несколько минут понадобилось ему, чтобы разжечь огонь у основания монолита. «Горите рядом, твари!» — подумал киммериец, плюнул и направился к стоянке своего отряда. Еще некоторое время, оглядываясь назад, он видел, как корчилось в агонии жуткое тело чудища, но вскоре все скрылось за огромными огненными языками.
Добравшись до лагеря, Конан увидел, что его парни с тревогой наблюдают за сполохами огня, взметнувшимися в светлеющее небо.
— Где тебя носило, капитан? И куда подевался князь Фенг? Что там за огонь, во имя Митры? — раздались взволнованные возгласы.
— Чего вы ждете, бараны? — раздраженно рявкнул киммериец. — Немедленно седлать коней! Яги, охотники за головами, уже близко! Они схватили князя, а мне едва удалось уйти от них. Касро! Моллар! Пошевеливайтесь, ослиные задницы, если вам дорога жизнь и вы не хотите, чтобы ваши головы украшали их жилища!
Он перевел дух, потом с новой силой проревел:
— И неужели ни один болван не догадается налить своему капитану глоток вина? Я хочу пить! Клянусь копытами Нергала, я хочу пить!
Ссора с непосредственным начальником, как поговаривали, из-за девушки, заставила варвара дезертировать из армии Илдиза Туранского. На сей раз Конан вернулся в родные края.
Проведя в родных киммерийских горах несколько месяцев и окунувшись в подзабытую уже стихию межклановых войн, Конан возвратился в цивилизованные хайборийские королевства. Послужил он наемником в Немедии, где получил предсказание, что в недалеком будущем наденет королевскую корону. Побывал в Офире, где участвовал в дворцовых интригах. Время это оказалось бедным на приключения — в кои-то веки выдалась передышка между бесконечными войнами, казалось бы, этому можно только радоваться… Но Конан чувствовал себя, как рыба, выброшенная из воды, и в поисках острых ощущений он отправился в Аргос, где примкнул к черным корсарам.
Конан закончил карьеру морского разбойника в одном из портов на побережье Куша. Направившись на юг страны, он неожиданно стал военным вождем жившего в джунглях негритянского племени.
Роберт Говард
Долина пропавших женщин
Перевод А. Костровой, Е. Хаецкой
1
Грохот барабанов и рев огромных рогов из слоновых бивней были оглушительными, но Ливия слышала шум приглушенно, словно он доносился издалека. Она лежала на ангаребе в большой хижине, теряя сознание, и уже не могла сказать, происходит ли все наяву, или же ее окружают чудовища болезненного бреда. Царящая вокруг суета едва доходила до ее рассудка, однако в полубреду, в беспорядочных сумерках безумия, Ливия отчетливо разглядела обнаженную фигуру ее брата и кровь, стекающую с его дрожащих бедер. Прочее представлялось смутным кошмаром, где сплетались, точно змеи, неясные тени, но эта белая фигура виделась с беспощадной ясностью. Казалось, воздух до сих пор дрожит от крика его агонии, непристойно смешиваясь с дьявольским хохотом.
Ливия перестала ощущать себя чем-то отдельным: вот я, а вот окружающее меня пространство. Она словно погрузилась в бездну боли и растворилась в ней, и эта боль была она сама, Ливия, потому что средоточием боли стало ее собственное тело. Она лежала, ни о чем не думая, не шевелясь, а за стенами хижины грохотали барабаны, ревели рога, и голоса дикарей выводили страшные песнопения, отбивая такт ударами босых ног по твердой земле и хлопая в ладоши.
Но наконец сквозь застывший рассудок Ливии постепенно начало пробиваться осознание. Сначала она тупо удивилась тому, что тело ее не тронуто. Она восприняла это чудо без благодарности — теперь для нее это все представлялось пустым, потерявшим всякое значение. Она приподнялась на ангаребе и огляделась. Руки и ноги девушки слабо шевельнулись, словно реагируя на просыпающиеся нервные центры. Босые ступни нервно заскребли грязный земляной пол. Пальцы рук конвульсивно одергивали подол рубашки — единственное, что на ней осталось. Ливия смутно вспомнила, что когда-то давно-давно у нее были другие одежды, но чьи-то грубые руки сорвали с нее эти одежды и тогда она плакала от стыда и страха. Теперь представлялось странным, что такое небольшое зло причинило ей так много горя. Степень насилия и унижения весьма относительна, в конце концов, как и все прочее в жизни.