Всего было фигур двенадцать. Но откуда тут? И кто — или что — их скульптор?.. Конан обошел изваяния, вглядываясь в их лица и поражаясь их удивительному сходству с живыми людьми. Ледяные скульптуры, ледяной пол, ледяные стены, ледяной потолок мерцали и переливались всеми цветами радуги, стоило Конану пошевелить факелом. Он прислушался, округ стояла мертвая тишина, и, хотя неведомо каким образовавшиеся здесь ледяные люди настораживали киммерийца, он не почувствовал никаких признаков опасности. Здесь было гораздо холоднее, чем снаружи, воздух обитал горло, но в боковой стене пещеры находился неровный разлом, и в нем — нет никаких сомнений! — ярко светило жаркое солнце.
Поскальзываясь на каждом шагу, киммериец приблизился к пролому, выглянул.
Пологий склон вел вниз, теряясь в туманной дымке, а дальше расстилалось целое море песка…
Пустыня.
Они все-таки дошли! Горы не убили их! Сердце киммерийца переполнилось восторгом, и он мигом забыл о зловещих скульптурах.
— Конан! — вдруг раздался сверху гулкий голос Ловара, и эхо заметалось под ледяными сводами: «Ко-нан! …ааа…нан! …нан!»
— Я здесь! — закричал он в ответ.— Сюда, я выход нашел!
Северянин вернулся к веревке и помог друзьям спуститься.
— Туда,— указал он.— Там выход. Там конец нашим мытарствам. Мы перешли через горы, а?!
И, не в силах сдержать восторг, Конан громко расхохотался. Спустя мгновение смеялись уже все… Лишь Толстяк не разделял общей радости.
Но горы не собирались так просто отпускать людей, дерзнувших проникнуть в их владения.
— Смотрите! — крикнула Луара, разом посерьезнев.
Толстяк тоненько заверещал.
Раздался тихий треск, шорох… Одна за другой ледяные фигуры поворачивали к ним свои белые головы, смотрели I на людей незрячими глазами. По полу потекли струи белесого тумана.
Конан отбросил в сторону факел и выхватил меч.
Протягивая к ним несгибающиеся руки, медленно, с трудом переставляя ноги, с которых при каждом шаге сыпалась ледяная крошка, скульптуры неотвратимо надвигались. Две из них — юная девушка в шубе до пят и худощавый мальчик в сшитом из шкур плаще — уже загораживали выход. Остальные сжимали людей в смертоносное кольцо Стояла полная тишина.
Неожиданно дохнуло такой стужей, по сравнению с которой холод всех горных вершин мира казался лишь прохладой летнего вечера.
— Что это? — испуганно спросила Луара.
— Это,— медленно проговорил Конан, не отводя глаз от приближающихся фигур,— это «живой мороз»…
Стражи гор теснили людей к противоположной от выхода стене…
— Что же делать, Конан? — в панике закричал Омигус.— Нас же всех сейчас сожрут!..
— Ловар, ты говорил, что холод тебе не страшен…— торопливо проговорил киммериец.
Колдун беспомощно покачал головой:
— Нет, варвар, боюсь, против этого моя сила не поможет…
Вдруг одна из фигур быстро метнулась к Ки-шон. Вскрикнув, цирковой маг оттолкнул девушку в сторону — и вовремя: статуя лишь задела левую руку кхитаянки… Впрочем, и этого оказалось достаточно.
То место, где к плоти прикоснулся «живой мороз», тут же вспыхнуло пушистой белизной, стремительно распространившейся до самого локтя, будто кхитаянка окунула руку в ведро с белой краской. Когда Омигус толкнул ее, Ки-шон неловко упала прямо на эту руку…
Такого Конану еще не приходилось видеть: рука вдруг разбилась на тысячи звонких льдистых осколков, от нее осталась лишь безобразная культя…
Ки-шон зашипела, как дикая кошка, и, не поднимаясь с пола, выхватила кинжал. Омигус быстро оттащил ее за ближайший сталагмит; морозное создание промахнулось.
«Они замораживают заживо! — как молния, пронзила Конана ужасная мысль.— Это никакие не скульптуры — это те, кто прошел здесь до нас!»
— Конан!
Крик Луары вывел его из оцепенения. Он быстро оглянулся.
Кольцо замороженной плоти медленно сжимались вокруг него. Киммериец взмахнул мечом и обрушил закаленную сталь на одного из порождений холода. Ледяная голова слетела с плеч, но скульптуру это не остановило: даже обезглавленная, она наступала, протягивая к Конану руки, несущие вечный покой. Прикоснуться к живому человеку, в котором течет горячая кровь, обнять его, погрузить в сладкое забвение — вот чего желали, к чему стремились ледяные люди.
Конан рубил их, кромсал, отсекал конечности, но фигуры с тупой медлительностью, движимые одной только целью, наступали. Против стужи металл оказался бессилен…
Он увидел, как Ловар, пригибаясь и петляя между скульптурами, добежал до факела, схватил его и швырнул Конану. Тот поймал его на лету свободной рукой, взмахнул им, как мечом, и фигуры отпрянули.
— Огонь, они боятся огня! — едва ворочая языком, прохрипел он.— Кром всесильный, зажгите же хоть что-нибудь!..
Из пальцев колдуна неожиданно полыхнула яркая зеленая вспышка, и рассыпались еще три скульптуры. Однако их руки, отсеченные магической силой, упорно ползли к людям, а ноги продолжали шагать в их сторону; даже расчлененные тела пытались перекатываться, чтобы дотронуться до людей. Мелькнула еще одна вспышка, на этот раз со стороны Омигуса, «повелителя огня», и очередной противник отшатнулся назад, потеряв половину туловища. Но силы были неравные. Ледяные существа теснили живых к стене.
Холод разъедал Конану глаза. Киммерийцу казалось, что кровь его превратилась в зимнюю реку. Тысячи игл пронзали его пальцы, мозг; слюна замерзала на губах, пот превратился в иней.
Он упал на пол, продолжая размахивать факелом. Тела своего он уже не ощущал…
И тут дырка в голове позабытого всеми Толстяка превратилась в бездну, и демоны проникли в его мозг.
С диким хохотом несчастный работорговец выскочил из-за ледяного столба.
Вид его был ужасен: всклокоченные волосы, как змеи, опутывали голову, темный провал рта истекал мутной, тут же превращающейся в лед слюной, в глазах отражался мрак Ада…
Завопив: «Демоны! Демоны! Демоны!», он бросился с кулаками на «живой мороз».
Скульптуры, очевидно не ожидавшие этого, на миг замерли. Потом собрались в кружок вокруг него и нежно обняли Толстяка. Снизу вверх по его телу поползло сияние, окрашивая в белое плоть и одежду. Вот оказались обездвижены ноги, вот несчастный превратился в лед уже по пояс. Но из его груди по-прежнему несся жуткий, визгливый хохот.
Это была единственная и последняя возможность для спасения.
Конан с трудом поднялся на негнущихся ногах, подхватил Луару (ее одежда зашуршала под его пальцами, как солома) и, собрав все силы, поспешил к выходу.
Ловар, тоже сообразивший, что другого случая не представится, молча двигался рядом. Омигус, который так и не выпускал из объятий покалеченную Ки-шон, находился ближе всех к выходу, поэтому он оказался снаружи раньше остальных.
Когда все выбрались из пещеры на солнечный свет, крики Толстяка прекратились, точно ему с размаху заткнули рот. На пороге Конан обернулся.
Толстяка не было. Вместо него на полу возвышалась еще одна ледяная скульптура, а ее создатели, вновь целые и невредимые, будто это не их тела только что терзали огонь циркача, магия колдуна и меч киммерийца, не спеша возвращались на прежние места… чтобы ждать прихода новых людей, с которыми, возможно, им больше повезет.
Луара спрятала лицо на груди Конана; плечи ее сотрясались от беззвучных рыданий.
— Как хоть его звали? — тихо спросил Омигус.
Киммериец пожал плечами: никто из них этого не знал…
Глава тринадцатая
Спустившись по склону, путники остановились: перед ними расстилалось море песка. Только что они находились во власти холода, и вдруг, словно кто-то распахнул дверцы гигантской топки, на них дохнуло волной живительного тепла.