Навстречу Гебалу метнулась из широкого черного рукава другая рука — тонкая, желтокожая. Длинный посох коснулся могучей груди шемита и тотчас отдернулся. Удар его был до жути похож на бросок ядовитой змеи.
И точно незримая стена остановила Гебала: он замер посередине разбега, голова поникла на грудь, пальцы выпустили меч, и шемит поник на пол так, словно в его теле разом растворились все кости. Публио вырвало.
— Не зови больше никого, — посоветовал рослый кхитаец. — Твои слуги крепко спят, но если ты их разбудишь, они умрут, и с ними — ты сам. Где Конан?
— Он пошел к дому Сервио, что у набережных. Он разыскивает зингарца Белосо, — выдохнул Публио, разом лишившийся присутствия духа. Купец не был трусом, но эта четверка вселяла в него неописуемый ужас. Он вздрогнул всем телом, заслышав на лестнице торопливые шаги, неестественно громкие в зловещей тишине, окутавшей дом.
— Еще слуга? — спросил кхитаец.
Публио молча замотал головой: язык не повиновался ему.
Один из кхитайцев сдернул с дивана шелковое покрывало и набросил на труп, и все четверо скрылись за стенной занавесью, лишь вожак, обернувшись, приказал:
— Поговори с идущим сюда и побыстрее отошли его прочь. Если выдашь нас, ни ты, ни он живыми отсюда не выйдете. Не вздумай даже знаком показать ему, что ты не один!
Погрозил посохом — и исчез.
Публио задохнулся, с трудом подавляя новый приступ тошноты. Быть может, всему виной освещение, но ему упорно казалось, будто посохи порой шевелились сами по себе, ни дать ни взять наделенные какой-то чудовищной жизнью…
Кое-как взяв себя в руки, Публио сумел спокойно встретить оборванного негодяя, влетевшего в комнату.
— Дело сделано, господин! — громко объявил головорез. — Варвар валяется мертвым на песке у края воды.
Публио уловил спиной некое движение за шпалерой и от ужаса едва не умер на месте. Наемный убийца ничего не заметил.
— Твой секретарь Тиберио погиб, — продолжал он, — Кроме него, варвар зарубил еще четверых. Мы унесли их тела. При варваре не было ничего ценного, лишь несколько серебряных монет. Какие будут приказания, господин?
— Никаких! — белыми губами выдохнул Публио. — Убирайся!
И негодяй с поклоном поспешил прочь, удивляясь про себя тому, как немногословен Публио и какой у него, оказывается, слабый желудок.
Четверо кхитайцев вышли из-за шпалеры.
— О ком говорил этот человек? — спросил рослый предводитель.
— О чужестранце, который мне навредил, — выдавил Публио.
— Лжешь, — спокойно ответил кхитаец. — Я вижу по твоему лицу, что речь шла о короле Аквилонии. Сядь на диван, не двигайся и молчи. Я побуду здесь, а трое моих товарищей пойдут искать труп.
Публио сидел и трясся от страха, поглядывая на своего безмолвного стража, пока не вернулись остальные трое и не сообщили, что тела Конана нигде не видать. Публио не знал, горевать ему или радоваться.
— Мы нашли место, где они дрались, — сказал один из троих. — Песок в крови, но короля там нет.
Четвертый принялся чертить своим посохом какие-то символы на ковре. При свете лампы Публио примерещилась на посохе блестящая чешуя…
— Вы прочли что-нибудь на песке? — спросил предводитель.
— О да, — был ответ. — Король жив. Он отплыл на корабле, идущем на юг.
Высокий кхитаец поднял голову и посмотрел на Публио, который под его пристальным взглядом начал обильно потеть.
— Чего вы от меня хотите? — пробормотал он запинаясь.
— Нам нужен корабль, — ответил кхитаец. — Корабль с командой, пригодной для дальнего путешествия.
— Насколько дальнего? — спросил Публио. Ему и в голову не пришло отказать.
— Может статься, до края Вселенной, — сказал кхитаец. — До расплавленных морей Преисподней, кипящих за чертою рассвета!
15
Возвращение корсара
Когда начало проясняться сознание, Конан первым делом почувствовал движение. И ощутил, что лежит не на тверди: что-то размеренно вздымалось и опускалось под ним. Потом он услышал, как гудит ветер в снастях, и, еще не открывая глаз, понял, что находится на корабле. Слышалось неразборчивое бормотание чьих-то голосов. Конана окатили водой, отчего разум очистился полностью и мгновенно. Выругавшись, киммериец вскочил и свирепо огляделся кругом. Его встретил взрыв грубого хохота; пахло давно не мытыми человеческими телами.