А впрочем, оно ему все равно не поможет. Мне доводилось биться с волками пустыни, я наперед знаю, как все будет. Сперва перестрелка — и тут моих людей защитит надежная броня,— а после атака, в которой наш сплоченный строй рассечет беспорядочные рои зуагиров, развернется и довершит разгром, рассеивая их на все четыре ветра. Говорю тебе, еще до заката я въеду в южные ворота, и за хвостом моего коня будут плестись сотни голых связанных пленников. Вечером мы устроим праздник на площади перед дворцом! Моим молодцам, знаешь ли, нравится живьем сдирать с пленников кожу,— вот и устроим им доброе развлечение, а тонкошеих горожан заставим смотреть!.. Что до Конана… Если удастся захватить его живым, я уж не откажу себе в удовольствии. Посажу его на кол прямо Нa cтyпеняx дворца…
— Да на здоровье, сдирай шкуры хоть со всех сразу,— зевнула колдунья.— Давно хотела пошить себе платье из человеческой кожи, тщательно выделанной… Оставь мне только сотню с чем-нибудь пленных — для алтаря и для Цога.
— Все сделаю, как пожелаешь,— пообещал Констанций, рукой в железной рукавице убирая редеющие волосы с высокого залысого лба, покрытого густым загаром.— Буду биться за победу и во имя непорочной чести Тарамис!..— добавил он ядовито, беря под мышку свой шлем с забралом и вскидывая руку в шутовском салюте.
Лязгая латами, он покинул чертог. Еще некоторое время Саломэ слышала, как он резким голосом отдавал приказы своим военачальникам. Когда все стихло, она откинулась на подушки, зевнула, сладко потянулась — гибкая, точно кошка,— и громко позвала:
— Занг!..
Сейчас же беззвучно вошел жрец, чья желтая кожа напоминала пергамент, туго натянутый прямо на череп. Саломэ повернулась туда, где на подставке из слоновой кости покоились два хрустальных шара, и, взяв меньший из двух, протянула жрецу.
— Езжай с Констанцием,— сказала она.— Я хочу знать, что произойдет на поле сражения. Ступай!
Череполицый низко поклонился, явно понимая госпожу с полуслова. И, спрятав блестящий шар под темным плащом, поспешно вышел из комнаты.
Снаружи, в городе, пока стояла тишина — если не считать постепенно отдалявшегося топота множества копыт, а потом — короткого лязга закрываемых ворот. По широкой мраморной лестнице Саломэ поднялась на плоскую крышу, затененную шатром и окруженную каменной балюстрадой, на самое высокое здание города. С него были хорошо видны пустые улицы и безлюдная площадь перед дворцом… Правду сказать, площадь последнее время в основном так и выглядела — народ выучился избегать зловещего храма напротив дворца,— но сегодня как будто вымер весь город. Какие-то признаки жизни удалось заметить лишь на южной стене да на крышах, с которых открывался вид на равнину. Вот где народ толпился по-настоящему густо!.. Хауранцы не выкрикивали никаких пожеланий войску, вышедшему сражаться, потому что не знали, чего желать Констанцию, поражения или победы. Победа определенно сулила дальнейшее прозябание под рукой немилостивого правителя.
В случае поражения не исключался разгром города и кровавая резня. Чего ждать от Копана, не ведал никто. Все помнили его по прежним временам, но он был варваром, а душа варвара, как известно,— потемки… К тому же от него не поступало никаких вестей с самого времени переворота… И люди просто стояли на крышах, молча ожидая развязки. А когда молчит такая толпа, тишина кажется неестественной и зловещей…
Между тем отряды наемников выстраивались на равнине в боевые порядки. Вдалеке, возле самой реки, можно было видеть темную надвигающуюся массу оттуда шел неприятель. Только очень острое зрение могло различить всадников и коней. На дальнем берегу выделялись более крупные силуэты. Конан предпочел оставить осадные машины за рекой, явно опасаясь, что Констанций нападет во время переправы. Киммериец привел на хауранскую сторону одних всадников. Солнце поднималось выше, и в темной туче близившегося войска огнистыми молниями засверкали оружие и доспехи. Шемиты Констанция закончили построение и подняли коней в галоп. До людей на стенах докатился низкий глухой рев…
Отряды конницы и пехоты накатывались друг на друга, сливались, перемешивались. Издали они казались сплошным живым морем — не выхватить отдельного воина, не отличить атаку от контратаки. Над равнинами росли тучи взбитой копытами пыли, то и дело из нее выплескивались и снова исчезали конные лавы; сверкали наконечники копий.
Пожав плечами, Саломэ двинулась вниз по лестнице. Дворец тонул в тишине — рабы перебрались на крепостную стену и смешались с городскими зеваками.