Прощай, Азия! Здравствуй, Россия!
Первые дни плавания были обманчиво-спокойными, почти гипнотическими. Наша неуклюжая «коломенка», груженная железом донельзя, медленно ползла по течению, и в этой монотонности было что-то тихое и умиротворяющее. Дикие, поросшие темным хвойным лесом берега сменялись отвесными известняковыми утесами, которые бурлаки с суеверным уважением называли «бойцами». Воздух пах сырой древесиной, талым снегом и острой, смолистой свежестью. Приказчик, видя мой интерес, охотно комментировал проплывающие мимо скалы, рассказывая их истории — кровавые, забавные, страшные.
— С этим бойцом надобно поздороваться, — с серьезным лицом пояснил он, когда из-за поворота показалась огромная серая скала, похожая на спящего великана. — Поверье есть, что по сю пору живет тут дух Ермака Тимофеевича. Не окажешь ему чести — не будет тебе на Чусовой удачи!
И действительно, едва мы поравнялись с утесом, «шишка» — старший бурлак — заорал, и два десятка хриплых, пропитых глоток дружно рявкнули в унисон:
— Ура, Ермак!
Эхо отбросило назад их дикий вопль, и я невольно усмехнулся.
Они не просто кричали. Они заключали договор с рекой, с ее духом, пытаясь задобрить стихию.
Я смотрел на эту первобытную мощь и думал о другом. О железной дороге. Каждый поворот, каждый опасный порог, каждая миля этого рискованного, сезонного пути лишь укрепляли меня в мысли: они молятся реке, а я построю бога, которому река будет вынуждена подчиниться. Бога из стали и пара.
— А вот и «Свадебный»! — весело крикнул приказчик, указывая на новую скалу.
— А отчего «Свадебный»? — спросил один из моих молодых казаков.
— Ну, как тебе сказать-то, паря… После свадьбы-то что бывает?
— Что? — не понял тот.
— То самое, когда детишек делают! Вот сейчас, после «Свадебного», у нас всё и начнется!
Он оказался прав. Река словно взбесилась. Она сузилась втрое, течение ускорилось до безумной скорости, и «бойцы» пошли один за другим: «Веер», «Печка», «Горчак».
Бурлаки, до этого лениво работавшие веслами, теперь надрывались, их тела блестели от пота, несмотря на ледяные брызги. Тяжеленная, инертная барка превратилась в щепку, которую швыряло от одного утеса к другому.
— Разбойник! — вдруг отчаянно прокричал кто-то на носу, и я увидел, как мужики начали торопливо креститься, бормоча молитвы.
Выплывавший из-за поворота серый скальный выход, казалось, ничем не отличался от пройденных, но в воздухе повис животный страх. Течение здесь, в самой узкой теснине, неслось с яростью бешеного зверя, вода кипела и ревела. Наша барка, набрав чудовищную скорость, летела прямо на скалу.
— Левее бери! Табань, черти! — ревел приказчик, но я видел, что это бесполезно. Его голос тонул в грохоте воды. Мускульной силы двух десятков человек не хватало, чтобы свернуть с курса многотонную махину, несущуюся в стремнине. Кормовое весло, которым лоцман отчаянно пытался выправить курс, лишь создавало сопротивление, тормозя неуклюжий разворот.
Мы неслись на скалу. Ее мокрая, покрытая зеленым мхом поверхность неумолимо приближалась. Еще несколько секунд — и наш флагман с хрустом распорет себе борт о каменные клыки «Разбойника».
В этот миг внешний хаос для меня исчез. Мой мозг заработал с ледяной ясностью. Я видел не реку, а векторы сил. Инерция, течение, точка опоры. Они пытались повернуть барку, борясь с течением, но ее масса не позволяла этого сделать. Значит, нужно было не бороться. Нужно было использовать силу реки против нее самой.
— Бросай кормовое весло! — крикнул я лоцману, перекрывая рев воды.
Он обернулся, его лицо, мокрое от пота и брызг, было искажено яростью и недоумением.
— Ты что, барин, спятил⁈ Без руля останемся!
— Работай только носовыми! Всеми на левый борт! ВЫПОЛНЯТЬ! — рявкнул я тем голосом, которым отдавал приказы. Голосом, который не обсуждают.
Лоцман, матерясь сквозь зубы так, что краснели даже скалы, подчинился. Кормовая «потесь» была брошена. Лишенная тормоза, корма начала стремительно сближаться со скалой, но в тот же миг нос, подхваченный согласованным усилием бурлаков, резко пошел влево. Маневр был безумным, интуитивным, но он сработал.
Барка прошла в считанных дюймах от «Разбойника». Я слышал, как железо нашего груза с оглушительным скрежетом чиркнуло по камню, высекая сноп ярких искр. Запахло горелым металлом. Затем скала осталась позади. Мы проскочили.
В наступившей тишине, нарушаемой лишь затихающим шумом воды, все смотрели на меня. Бурлаки тяжело дышали, опираясь на весла. Приказчик стоял с открытым ртом. Лоцман, все еще не веря, долго смотрел на удаляющийся утес, затем на меня, и, смачно сплюнув в воду, медленно, с каким-то новым, тяжелым уважением кивнул.