Через пару дней мы добрались наконец-то до Камы. П осле яростной Чусовой эта река казалась ленивой, сонной и безопасной. Широкая, полноводная, она несла наши тяжелые барки по своему течению без всякого напряжения. Люди, измотанные диким сплавом, расслабились. Весеннее солнце припекало почти по-летнему, и даже мои казаки, обычно настороженные, как волки, разомлели, подставив солнцу свои бородатые лица. Я стоял на палубе, глядя на проплывающие мимо лесистые берега, и размышлял о Соколове. Мой «ангел-хранитель» большую часть времени проводил в своей каморке, выходя лишь для того, чтобы бросить на меня свой холодный, оценивающий взгляд.
— Что это? Никак, разбойники! Порфирий Семёнович, разбойники!
Тревожный крик бурлака с носа барки разорвал сонную тишину. От лесистого мыса впереди, словно стая хищных щук, отделилось несколько темных, перегруженных гребцами яликов. Они шли не по течению, а наперерез нашему каравану, и их целью, без сомнения, была наша флагманская барка.
— Дак а кто же ещё? Чай, не блины нам везут! — зло сплюнул один из моих казаков, Семен, вскидывая штуцер.
И тут с яликов донесся нестройный, хриплый рев множества глоток, от которого у меня в памяти всколыхнулось что-то из прочитанного о старых временах: «Сарынь на кичку!».
Дело стало ясным. То, чего так боялся приказчик, случилось.
Мои казаки уже заняли позиции за штабелями полосового железа. Я выхватил свой «Лефоше». Краем глаза я заметил, что бурлаки, как по команде, побросали свои дела, покорно отправились на нос коломенки и уселись там спиной к нам, всем своим видом демонстрируя: «нас это не касается».
— Мы этаких дел не касаемся, господин хороший! — виновато пробасил один из них, поймав мой яростный взгляд. — То беда господская, наше дело — сторона!
Я скрипнул зубами. Их можно было понять, но от этого было не легче. Нас было всего трое против целой ватаги. Ялики были уже совсем близко.
— Пали! — скомандовал я, и сухой треск наших штуцеров резким диссонансом пронесся над речной гладью.
Вокруг переднего ялика взметнулись фонтанчики брызг. Раздался вопль, и один из гребцов выронил весло. Но остальные уже открыли ответный огонь. Над яликами расцвели облачка светло-серого дыма, и по борту нашей барки гулко застучали пули.
Разбойники, обозленные отпором, с удвоенной яростью налегали на весла. Они шли на абордаж. Еще минута — и они будут здесь. Пока я торопливо перезаряжал револьвер, один из яликов, самый большой, на носу которого стоял бородатый детина с топором, почти ткнулся в наш борт.
И в этот самый момент, когда столкновение казалось неминуемым, раздался короткий, злой хлопок, совершенно не похожий на грохот наших ружей.
Я обернулся. Ротмистр Соколов, до этого безучастно наблюдавший за происходящим из своей каюты, стоял на палубе. Он не прятался. Он стоял прямо, в своей безупречной форме, и в его руке дымился револьвер «Адамс». Его лицо было абсолютно спокойным, почти скучающим.
Грянул еще один выстрел. Бородач с топором на носу ялика вдруг дернулся, выронил оружие и молча рухнул за борт. Соколов, не меняя выражения лица, плавно перевел ствол. Еще выстрел. Другой разбойник, уже заносивший абордажный крюк, схватился за плечо и с воем повалился на дно лодки.
Ротмистр не стрелял, он работал. Холодно, методично, выцеливая и убирая главарей. Три выстрела — три упавших фигуры. Атака, лишившись предводителей, мгновенно захлебнулась. Гребцы замерли, растерянно оглядываясь. Кто-то заорал, указывая на нас, и, разворачивая ялики так, что они едва не черпали бортом, разбойники бросились назад, к спасительному лесу.
Над рекой снова повисла тишина, нарушаемая лишь стонами раненого на соседней барке. Соколов, не говоря ни слова, так же хладнокровно выщелкнул стреляные гильзы и начал перезаряжать свой револьвер. Он поднял на меня свои серые, ничего не выражающие глаза.
Мой «ангел-хранитель». Мой тюремщик. И, как оказалось, профессиональный убийца. Наша поездка в Петербург только что стала намного интереснее.
Пока мы приходили в себя, один из бурлаков вдруг указал на воду. Из-за борта затопленного ялика, который медленно кружился в течении, показалась голова. Белобрысый парень, совсем еще юнец, дрожа от холода и страха, отчаянно цеплялся за просмоленный борт нашей баржи.
— Эй, паря, плыви, что ли, к нам! — с какой-то странной, сочувственной интонацией крикнул ему «шишка», старший бурлак. — Можно, ваше благородие? — обернулся он ко мне.