— Свяжите его. В ближайшем городе сдадим городовому, — мрачно бросил я.
— Никак неможно, господин хороший! — тут же взмолились бурлаки, обступив меня.
Приказчик вздохнул, вытирая пот со лба.
— Господин Тарановский, надо бы этого отпустить, — сказал он тихо. — Работники знают, что, когда будут возвращаться домой по берегам, разбойники им отомстят. За то, что не сидели смирно. Потому, как кричат им «Сарынь на кичку», так они и идут на нос барки, пока нас грабят.
Я слушал его, и во мне боролись злость и холодный расчет. Я, привыкший к тому, что врага уничтожают, столкнулся с другой, вязкой, как речной ил, логикой. Вечером, когда мы встали на якорь у пустынного берега, а бурлаки, накормив и обогрев спасенного разбойника, отправили его восвояси, приказчик подсел к нашему с Соколовым костру.
— На Каме еще не так, а вот на Волге — ухх! — начал он, раскуривая трубку. — Есть там у них главный, Иван Фадеич. Говорят беглый солдат. Обирает всех богатых, а особливо купцов! Как узнает, что какой купец едет с деньгами, подстережет, все заберет, но на дорогу всегда оставит и отпустит с миром.
Соколов, до этого молча чистивший свой револьвер, хмыкнул, но ничего не сказал.
— А бедных не трогает, — с явным уважением продолжал приказчик. — Напротив, иной раз и помогает. Одного помещика, что мужиков своих тиранил, навестил, советовал человеколюбивее быть, а то, мол, накажет. А у опекуна, что сироту притеснял, все деньги забрал да сироте и отдал. Одного исправника, взяточника большого, так и вовсе высек прилюдно!
Я слушал эти байки с профессиональным интересом. Это был не просто разбой. Это была альтернативная власть, неписаный кодекс, рожденный в ответ на беззаконие власти официальной. Иван Фадеич был не атаманом шайки, он был вождем своей вольницы, судьей и защитником для тех, кому некуда было больше идти.
— И что, никакой управы на него нет? — спросил я.
Приказчик хитро усмехнулся.
— Ну, после случая с исправником, понятное дело, гонялись за ним. Раз окружили его в деревне, почитай, пятьсот человек — и казаки, и солдаты. А он что? Позвал хозяина избы, дал ему пятьсот рублей — а изба и ста не стоила — и велел поджигать. Как все запылало, народ расступился, а он на двух тройках сквозь огонь и дым — да и был таков! Казаки в погоню, настигать стали. А он им ассигнации кидает! Пока те подбирали, он и ушел.
Он замолчал, с удовольствием затягиваясь дымом.
— Обыкновенный преступник, — ровным голосом произнес Соколов, закончив с оружием. — Романтизированный чернью. В конце концов, все они кончают одинаково: либо на каторге, либо с пулей в брюхе.
Я промолчал.
Ротмистр видел лишь нарушение закона. А я видел человека, который на этой дикой земле создал свои правила. Свою армию. И я невольно примерял эту дикую историю на себя, на свою маньчжурскую вольницу, и понимал, что между мной и этим Иваном Фадеичем куда больше общего, чем между мной и ротмистром Соколовым. Мы оба были теми, кто переходит границу. Просто границы у нас были разные.
Наконец, спустя недели, показавшиеся вечностью, наш караван добрался до Нижнего Новгорода. Здесь, у слияния Оки и Волги, заканчивалась дикая, речная часть нашего пути. Здесь начиналась цивилизация. Я стоял на гудящей пристани, вдыхая смешанный запах рыбы, угля и свежего хлеба, и чувствовал, как земля под ногами кажется непривычно твердой.
Но радость была недолгой. Весенняя распутица, от которой мы бежали, здесь была в самом разгаре. Тракты превратились в непролазные болота, и почтовые кареты, как мне сообщили, ходили нерегулярно, застревая на каждой версте. Но в Нижнем была железная дорога. Чугунка до Москвы, открывшаяся всего год назад.
И вот я стоял на пристани перед выбором. Прямо отсюда, с вокзала, я мог сесть на поезд и через сутки быть в Москве, а оттуда рукой подать до Петербурга, до моих великих дел. Но Ольга… Ее имение в Гороховце находилось прямо по пути следования поезда. Соблазн сойти с состава, сделать крюк и хотя бы на один день, на один час заехать к ней, увидеть ее, был почти невыносим.
— Наш маршрут, господин Тарановский, — Иркутск-Петербург, — раздался за спиной холодный, ровный голос ротмистра Соколова. — Без отклонений.
Я обернулся. Мой «ангел-хранитель» смотрел на меня своими бесцветными глазами, и я понял, что он читает мои мысли.
— Ротмистр, — сказал я тихо. — У меня там… дела. Семейные. Неотложные.
— Мой приказ не предусматривает семейных дел, — отрезал он.
— Приказ предусматривает доставить меня в столицу. Я не собираюсь бежать. Я лишь прошу о небольшой остановке. Разумеется, — я выдержал паузу, — все неудобства и расходы, связанные с нарушением графика, как для вас, так и для ваших людей, я готов щедро компенсировать.