Мой голос стал жестче, в нем зазвучала сталь.
— Именно сейчас, пока Китай сотрясают восстания тайпинов и «факельщиков», пока власть Пекина слаба как никогда, у России есть уникальный шанс. Исторический шанс, который выпадает раз в столетие. Мы должны войти в Маньчжурию. Не как завоеватели. А как сила, несущая порядок. Мы уничтожим хунхузов. Мы защитим малые народы — маньчжуров, эвенков — от полного уничтожения. Мы дадим этой земле закон и развитие. Мы создадим там новую, русскую провинцию. Желтороссию. С русскими школами, русскими законами и русскими инженерами. И благодарные маньчжуры и монголы станут самыми верными подданными нашего Государя!
Я сделал паузу, глядя в ошеломленные глаза Кокорева.
— И главное, Василий Александрович… Главное, ради чего все это. Мы получим то, о чем мечтали все наши государи. Мы получим незамерзающий порт на Желтом море. И мы проведем к нему нашу железную дорогу. Прямо отсюда. Через всю Сибирь.
Кокорев слушал, затаив дыхание. На его лице отражалось потрясение. Это был уже не бизнес-проект. Это был геополитический манифест. Он, купец, привыкший мыслить категориями прибыли и оборота, вдруг увидел перспективу, измеряемую веками и империями. Он смотрел на меня не как на удачливого дельца, а как на государственного мужа масштаба Сперанского или Муравьева-Амурского.
— Господи… — выдохнул он, и его голос осип. — Желтороссия… Порт… Да ведь это же… это же война. Война с половиной мира. С Англией. С Китаем.
Я спокойно встретил его взгляд.
— Это не война. Это — строительство. Строительство Великой России. Вопрос только в одном, Василий Александрович. Мы будем это строить? Или отдадим на растерзание другим?
Вопрос повис в тишине купе, нарушаемой лишь мерным стуком колес. Кокорев, оправившись от первого потрясения, перешел от восторгов к трезвому анализу. Он медленно опустился на бархатный диван, и его лицо из восторженного стало серьезным и озабоченным.
— Эх, Владислав… — протянул он, глядя в окно на унылый, тающий снег. — Был бы сейчас при делах граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский — другое дело. Он умел брать на себя. Умел поставить Петербург перед фактом. А сейчас… сейчас в столице другая мода. Осторожность.
— Но ведь Великий князь — человек решительный! — возразил я.
— Великий князь — да, — согласился Кокорев. — Но над ним — Государь. А вокруг Государя — десятки советников. И главный из них, князь Горчаков, наш канцлер, — умнейший человек, но осторожен, как старый лис. Он после Крымской войны боится любого конфликта с Англией, как огня. Покажи ему кто-нибудь из твоих врагов эти твои карты — и он первый же закричит об авантюре и потребует твоей головы, чтобы не злить Лондон.
Я слушал его и понимал, что он прав. Идти напролом, как я привык в тайге, здесь было нельзя. Это была другая война, с другими правилами.
— В общем, так, — Кокорев подался вперед, и его голос стал тихим, почти заговорщицким. — Идея твоя — великая, спору нет. Но с ней нельзя идти к царю с парадного входа. Сначала — черный ход, кабинеты, салоны. Нам нужен план. И нам нужны союзники. Влиятельные.
Он начал загибать толстые купеческие пальцы.
— Первое. Великий князь. К нему нужно идти не с геополитической авантюрой, а с экономически выгодным проектом. Железная дорога на Урал и далее, финансируемая за счет твоего сибирского золота. Это он поймет и поддержит. А уже потом, заручившись его поддержкой, можно как бы «между делом» упомянуть об угрозе со стороны англичан в Маньчжурии.
Я кивнул, соглашаясь.
— Второе. Союзники, — продолжал он. — Я организую тебе встречи с «нужными людьми» в министерствах и при дворе. Нам нужно сколотить свою партию.
— И третье. Общественное мнение. Нужно подготовить почву. Я через свои связи в «Московских ведомостях» и «Биржевых ведомостях» запущу серию статей о несметных богатствах Дальнего Востока и о растущей «английской угрозе». Чтобы к моменту, когда мы выйдем с официальным проектом, эта идея уже витала в воздухе.
Он откинулся на спинку дивана, деловито и энергично подытоживая.
— Нам нужно доказать, что твоя «Желтороссия» — это не война, а огромная, неслыханная выгода для Империи. И тогда, быть может, нас и выслушают.
Мы проговорили допоздна, а там и утро пришло.
Поезд начал замедлять ход, въезжая в туманные, серые предместья Петербурга. За окном, в сырой дымке, проплывали чадящие трубы заводов и мрачные громады доходных домов. Столица встречала нас не парадным блеском, а своим обычным, деловым равнодушием. Война за Маньчжурию должна была начаться здесь, в этих туманах.