Я слушал, и во мне боролись скепсис и надежда. Легенда? Или просто очередной столичный миф? Но выбора у меня не было.
— Попробуй устроить встречу, Василий Александрович, — сказал я. — Деньги — не проблема.
Кокорев кивнул и тут же отправил своего доверенного человека с запиской. Ответ пришел на удивление быстро. Встреча была назначена на следующий день, в полдень, в отдельном кабинете ресторана «Донон» — заведения дорогого, респектабельного, но достаточно тихого для конфиденциальных бесед.
Идя на эту встречу, я чувствовал себя непривычно неуверенно.
Путилин уже ждал нас. Он оказался человеком совершенно невзрачной внешности: средних лет, среднего роста, в скромном, идеально вычищенном, но не новом сюртуке. Ничего выдающегося, кроме глаз. Светло-серые, очень внимательные, они смотрели спокойно, но казалось, видели тебя насквозь, до самой души.
— Иван Дмитриевич, — представил нас Кокорев. — А это — тот самый господин Тарановский, золотопромышленник, о котором я вам писал.
Путилин коротко кивнул, не выказывая ни особого интереса, ни подобострастия.
— Иван Дмитриевич, дело у меня деликатное… — начал я, чувствуя, как слова застревают в горле. Я коротко, стараясь сохранять деловой тон, изложил ситуацию: внезапный отъезд невесты, неожиданная встреча на Невском, неизвестный офицер. — Мне нужно не просто найти ее. Мне нужно тайно установить личность этого господина. Кто он? Какое положение занимает? И что его связывает с Ольгой Владимировной?
Путилин слушал молча, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Когда я закончил, он несколько секунд смотрел в окно, на серый петербургский снег, а затем повернулся ко мне.
— Простите, господин Тарановский, — его голос был таким же невыразительным, как и его внешность, — но я — чиновник уголовной полиции. Я ищу убийц, воров, мошенников. Я не занимаюсь розыском сбежавших невест и не лезу в дела амурные. Это — работа для частных филеров, а не для начальника сыскной полиции Петербурга. Обратитесь к ним.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Иван Дмитриевич, постойте, — остановил я его. — Дело не только в амурах. И, возможно, не в измене.
Он вопросительно поднял бровь.
— Возможно мою невесту используют как приманку и ширму. И что этот офицер связан с людьми, которые уже пытались меня убить и ограбить. У меня есть враги. Очень серьезные враги. Вы наверняка слышали, о переходе железной дороги, полностью под контроль подданных российской империи. Я поспособствовал этому и сильно.
От моего признания бровь поднялась еще выше.
— И я думаю, что, найдя этого офицера, вы выйдете на след не банального соблазнителя, а тех кому не понравилось, что железная дорога стала русской!
В его доселе скучающих глазах вспыхнул острый, профессиональный интерес. Он медленно сел обратно.
— Вот это… уже другой разговор, — произнес он. — Детали.
И начался допрос. Короткие, точные, неожиданные вопросы посыпались на меня градом. Он спрашивал не обо мне, а об Ольге: ее характер, привычки, круг знакомых, родственники в Петербурге, ее финансовое положение, даже о том, какие книги она читала. Я отвечал, поражаясь его памяти и умению выстраивать из разрозненных мелочей цельную картину.
Наконец, он поднялся.
— Хорошо. Я возьмусь за это дело. Деньги переведете на этот счет, — он протянул мне визитку банкирского дома Горенберга. Сумма, написанная на обороте, была внушительной, но я лишь кивнул. — Но условие одно, господин Тарановский. Никакой самодеятельности. Никаких попыток встретиться с ней или с ним за моей спиной. Вы теперь — просто зритель. Если я что-то найду — дальше действую я. По закону. Согласны?
Я скрипнул зубами. Отдавать контроль над ситуацией было невыносимо. Но другого выхода не было.
— Согласен.
Путилин кивнул и, не прощаясь, вышел из кабинета так же тихо и незаметно, как и вошел. Я остался один, глядя на визитку в руке и понимая, что только что отдал свою судьбу, в руки этого странного, невзрачного человека.
Следующие два дня превратились в пытку, делами заниматься совсем нехотелось. Я извелся. Ходил из угла в угол своего роскошного номера в «Демуте», как зверь в клетке. Пытался читать газеты, но буквы расплывались перед глазами. Брал в руки бумаги по «Сибирскому Золоту», но мысли упрямо возвращались к сцене на Невском, к смеху Ольги, к блестящему мундиру офицера. Ротмистр Соколов, моя молчаливая тень, неотступно следовал за мной даже в пределах гостиницы, и его бесстрастное присутствие лишь усиливало раздражение и чувство бессилия.