Я взял другой лист и тщательно, насколько позволяла память, начертил то, что видел в цехах Константинова. Цилиндрическая форма. А в центре, проходящий насквозь, — канал.
— И вот здесь, — я ткнул пальцем в чертеж, — этот канал должен быть не круглым. Он должен быть в форме шестиконечной звезды. Идеально точной формы.
Нобель долго, молча рассматривал мои чертежи. Его лицо, обычно живое и ироничное, стало непроницаемым. Он смотрел на схему звездообразного канала, потом на меня. Он, гениальный инженер, прекрасно понимал, что я заказываю у него не оборудование для фейерверков. Я заказывал у него сердце ракетного двигателя.
— Любопытная форма для «шутихи», герр Тарановский, — сказал он наконец очень тихо. — Очень любопытная. Это… это будет стоить дорого.
— Я плачу за скорость и за молчание, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.
Он выдержал мой взгляд.
— Вы получите свое оборудование, — сказал он наконец. — И свое молчание. Бизнес есть бизнес.
Мы ударили по рукам. Выходя от него, я чувствовал себя так, будто и вправду только что заключил сделку с дьяволом. Но я знал, что теперь, чего бы это ни стоило, у моей армии будет не только пехота, вооруженная лучшими ружьями, но и свой «огненный кулак».
С такими силами можно будет штурмовать само Небо… А не только какую-то там «Поднебесную».
Глава 13
Глава 13
Дни перед свадьбой слились в один сплошной, лихорадочный водоворот. Мой номер в «Демуте» превратился в импровизированный штаб, где решались вопросы первостепенной важности: какого цвета должны быть ленты у шафера, успеет ли оркестр выучить мазурку Шопена, и хватит ли стерляди на шестьдесят персон у Дюссо. Мы с Кокоревым, склонившись над столом, заваленным образцами пригласительных карточек и бесконечными списками, пытались вычитать имена гостей, боясь пропустить кого-нибудь.
Я, признаться, нервничал. Управлять армией, планировать штурм крепости, вести переговоры с министрами — все это казалось мне детской забавой по сравнению с организацией петербургской свадьбы. Каждая мелочь — цветы, салфетки, порядок тостов — требовала внимания и, главное, соответствия какому-то негласному, неведомому мне кодексу столичного света.
— … а генерала Трепова с супругой сажаем во главу стола, рядом с сенатором, — бормотал Кокорев, водя толстым пальцем по списку.
— А вот этого, из акцизных, — подальше, к молодежи, чтоб не отсвечивал…
В этот момент половой почтительно доложил о визите сенатора Глебова. Старый друг деда Левицких, мой московский союзник и официальный опекун Ольги, специально прибыл из первопрестольной на наше торжество. Я поспешил ему навстречу.
Глебов вошел, солидный, важный, в безупречном статском сюртуке, излучая спокойствие и уверенность человека, привыкшего вершить судьбы. Он тепло поздравил меня, справился о здоровье Ольги, которую уже успел навестить.
— Ну, что, жених, все ли готово к великому дню? — спросил он с добродушной улыбкой, оглядывая царивший в номере хаос.
— Стараемся, ваше превосходительство, — ответил я, чувствуя себя неловко, словно студент перед экзаменом.
— Вижу, вижу, хлопоты приятные, — кивнул он. — А подарок невесте приготовил, аль нет? — добавил он как бы между прочим, но с лукавым блеском в глазах. — Вещь-то, сам понимаешь, главная. По нему судить будут о твоем размахе и вкусе. Да и Оленька ждет, поди…
Я замер. Подарок. Какой, к дьяволу, подарок⁈ Среди всей этой суеты — списки, счета, экипажи, оркестры — я совершенно, абсолютно упустил из виду эту важнейшую, как оказалось, деталь. Я растерянно посмотрел на Кокорева, ища поддержки. Но Василий Александрович лишь сокрушенно покачал головой и развел руками, мол, сам виноват, предупреждать надо было.
— Василий Александрович, прости, дела! — бросил я Кокореву и, схватив цилиндр, вылетел из номера, едва не сбив с ног дежурившего в коридоре жандарма.
Подарок! Как я мог⁈ Эта мысль билась в голове, заглушая все остальные. Я выскочил на улицу и прыгнул в первого попавшегося лихача.
— К Фаберже! На Большую Морскую! Живо!
Мы неслись по Невскому, лавируя между каретами и санями. Я смотрел на мелькающие витрины, на разодетых дам и господ, и чувствовал себя чужим, варваром, случайно попавшим на этот бал жизни.
Лавка Карла Фаберже встретила меня тишиной, блеском бриллиантов и почтительным шепотом приказчиков в безупречных фраках.
— Мне нужно лучшее, что у вас есть, — выпалил я, едва отдышавшись. — Колье. Или диадема. К завтрашнему дню.
Старший приказчик, седой господин с тонкими пальцами и усталыми глазами, окинул меня оценивающим взглядом и с вежливой, едва заметной усмешкой развел руками.