— Держи, юнкер, на булавки! А девицам-красавицам, — он картинно поклонился подружкам невесты, — французского шоколаду да шампанского пенного, чтобы горько не плакали, с подруженькой расстаючись!
Начался веселый торг. Кокорев сыпал шутками и поговорками, откупался от подружек, которые, краснея и смеясь, задавали мне каверзные вопросы о том, знаю ли я любимый цвет невесты и помню ли день нашего знакомства. Я стоял чуть позади, смущенно улыбаясь, чувствуя себя немного не в своей тарелке посреди этого шумного, чуждого мне ритуала, но одновременно ощущая, как тает лед в душе, сменяясь теплым, радостным волнением.
Наконец, «торг» был окончен под всеобщий смех и аплодисменты. Михаил, сияющий от гордости и важности момента, распахнул передо мной двери.
— Прошу, жених! Невеста ждет!
Я вошел в знакомую гостиную. Она была неузнаваемо преображена: украшена цветами и лентами. И посреди комнаты, в облаке белого кружева и фаты, стояла она. Ольга. В подвенечном платье она казалась неземным видением, хрупким и сияющим. Рядом с ней, строгий и торжественный, стоял сенатор Глебов.
Наступила тишина, полная благоговения и нежности. Сенатор шагнул вперед. В его руках были две старинные иконы в серебряных окладах — Спасителя и Казанской Божией Матери.
— Владислав Антонович, — торжественно произнес он, обращаясь ко мне, и его голос чуть дрогнул. — Принимаешь ли ты из моих рук, как от отца посаженного, сокровище сие — Ольгу Васильевну? Обещаешь ли беречь ее, любить и почитать во все дни жизни вашей, в горе и в радости?
Я посмотрел в глаза Ольги, сияющие сквозь слезы счастья, и твердо ответил:
— Обещаю, Александр Иосафович.
Сенатор сначала благословил иконой Богородицы Ольгу, которая, опустившись на колени, со слезами приложилась к образу. Затем повернулся ко мне и благословил иконой Спасителя. Я так же опустился на одно колено и поцеловал холодный металл оклада, чувствуя всю важность и невозвратность этого мгновения.
Благословение было получено, последние слезы радости и напутствия сказаны. Гости, шумно поздравляя нас и обмениваясь веселыми шутками, начали выходить из гостиной на улицу, где их уже ждала вереница экипажей. Кокорев, исполняя роль распорядителя с поистине генеральским размахом, зычно выкрикивал имена и указывал кареты, следя, чтобы все расселись согласно негласному табелю о рангах и никто не был забыт в предпраздничной суете.
Я бережно взял Ольгу под руку, чувствуя легкое дрожание ее пальцев сквозь тонкую лайковую перчатку. Помог ей спуститься по лестнице, стараясь не запутаться в длинном, воздушном шлейфе ее подвенечного платья.
Мы сели на мягкие бархатные подушки. Карета пахла свежей кожей, воском и едва уловимым ароматом флердоранжа от Ольгиного букета. Дверца захлопнулась, отрезая нас от шумной толпы.
— Трогай! — зычно скомандовал Кокорев кучеру снаружи, и тот молодецки гикнул.
Щелкнул кнут, дружно и весело, как пасхальный перезвон, зазвенели поддужные бубенцы, и наш свадебный поезд, сверкая лаком и начищенной медью, с мягким грохотом покатил.
Мы мчались по улицам Петербурга, и казалось, сам город расступается перед нами, приветствуя наше торжество. Весеннее солнце, пробившись сквозь петербургскую дымку, заливало все вокруг ярким, чистым светом, играя на золоченых шпилях Адмиралтейства, куполах соборов и начищенных до блеска стеклах вереницы украшенных цветами и лентами карет. Прохожие на тротуарах останавливались, провожая наш богатый выезд любопытными взглядами, дамы улыбались из окон проезжающих экипажей, мужчины почтительно снимали шляпы, видя белоснежное платье невесты в головной карете. Звон бубенцов эхом отражался от стен домов, смешиваясь с цокотом копыт и гулом столичной жизни.
Карета плавно замедлила ход и остановилась у широких, залитых солнцем гранитных ступеней величественного храма Святой Екатерины на Невском.
Впереди нас ждало венчание.
Едва мы переступили порог храма, как весь шум остался снаружи, отсеченный тяжелой дубовой дверью. Мы оказались в другом мире — мире гулкого эха, высокого, уходящего в полумрак купола, и золотого мерцания сотен свечей. Воздух был густым, прохладным, пах ладаном, воском и чуть сладковатым ароматом живых цветов.
Нас подвели к центру храма, где на полу был разостлан кусок бледно-розового атласа. Мы встали на него, и нам в руки дали зажженные венчальные свечи. Перед нами, на аналое, покрытом золотой парчой, лежали Крест и Евангелие. Кокорев, волнующийся не меньше моего, и юный Михаил, бледный от важности момента, взяли тяжелые позолоченные венцы и подняли их над нашими головами.