Я стоял, стараясь держать спину прямо, как на плацу, но чувствовал себя невероятно неловко и чужеродно. Тяжелый венец над головой, от которого у шафера наверняка уже затекала рука, жар от оплывающей восковой свечи в руке, гулкий голос священника, читающего молитвы на незнакомом языке, многоголосое, возносящееся под купол пение хора — все это казалось мне сценой из какого-то странного, непонятного спектакля, в котором я случайно оказался главным героем. Я, человек боя и дела, привыкший к лязгу стали и треску выстрелов, ощущал всю свою дикость, свою неуместность в этом мире благочестивых ритуалов и вековых традиций.
— Венчается раб Божий Владислав рабе Божией Ольге. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — торжественно произнес священник, осеняя меня крестным знамением.
Слово «раб» резануло слух. Я, бежавший с каторги, вырвавший себе свободу с оружием в руках, снова «раб». Внутри все инстинктивно взбунтовалось против этого слова. Но потом я искоса взглянул на Ольгу. Она стояла рядом, чуть опустив голову, ее лицо под тонкой дымкой фаты было одухотворенным, сияющим какой-то нездешней чистотой. И я вдруг понял: да, я снова становлюсь рабом. Но теперь — добровольно. Я отдаю свою дикую, одинокую свободу этой женщине, этому хрупкому созданию, которое одним своим присутствием делало мир светлее. И эта новая кабала была слаще любой воли.
Наступил момент обмена кольцами. Священник взял наши руки. Моя — широкая, загрубевшая, в старых шрамах и мозолях. Ее — тонкая, нежная. Он надел мне на палец простое золотое кольцо. Оно село плотно, непривычно. Я надел кольцо ей. Оно легко скользнуло на ее палец, блеснув в свете свечей.
Затем нам поднесли серебряную чашу с красным, терпким вином — символ общей судьбы, общих радостей и горестей. Мы поочередно отпили из нее трижды.
— Исаия, ликуй… — запел хор громче, торжественнее.
Священник соединил наши правые руки, накрыл их своей епитрахилью и повел нас вокруг аналоя. Меня вели, как на привязи, и я покорно шел, глядя на спину священника в тяжелой ризе, на мерцающие свечи, на золотые оклады икон. Я чувствовал, как рука Ольги в моей руке — теплая, живая, настоящая — крепко сжимает мои пальцы.
Хор затих. Нас подвели к Царским вратам алтаря. Мы опустились на колени на холодные каменные плиты.
Священник произнес последние, самые важные слова молитвы, благословляя наш союз. Затем он позволил нам подняться и, с доброй, отеческой улыбкой, сказал:
— Можете поцеловать новобрачную.
Я осторожно откинул фату с лица Ольги. Ее глаза сияли сквозь счастливые слезы. Я наклонился и коснулся губами ее губ.
И в этот момент храм взорвался. Гости, до этого стоявшие в благоговейной тишине, разразились аплодисментами, радостными криками, поздравлениями. Кокорев, утирая кулаком непрошеную слезу, громовым басом заорал: «Горько!». Михаил смущенно, но счастливо улыбался.
Мы повернулись к гостям, и волна тепла, искренней радости и добрых пожеланий захлестнула нас. Таинство свершилось. Священник тем временем делал запись в толстой метрической книге, лежавшей на аналое. Мы подошли и скрепили ее своими подписями под пристальным взглядом свидетелей. Теперь мы были мужем и женой. Перед Богом. Перед Империей.
Мы вышли из храма на залитые весенним солнцем ступени. Воздух был наполнен перезвоном колоколов и радостными криками «Поздравляем!», «Совет да любовь!». Голуби взмывали в небо. Нас осыпали лепестками роз и рисом. Впереди был банкет у Дюссо.
До бравшись до ресторана, швейцары в расшитых золотом ливреях распахнули перед нами тяжелые дубовые двери. Мы вошли в вестибюль, а затем — в знаменитый белый колонный зал. Он был огромен и великолепен. Высокие сводчатые потолки, украшенные лепниной, отражались в бесчисленных зеркалах в золоченых рамах. Гигантские хрустальные люстры горели сотнями свечей, заливая все вокруг ярким, торжественным светом. Длинные столы, покрытые белоснежными скатертями, были уставлены серебром, тончайшим фарфором и хрусталем, сверкавшим в свете свечей. В центре каждого стола возвышались пышные букеты из живых цветов. На хорах, над входом в зал, уже настраивал инструменты оркестр.
Мы с Ольгой встали во главе центрального стола, принимая нескончаемый поток поздравлений. Официанты во фраках бесшумно скользили между гостями, разнося на серебряных подносах бокалы с ледяным шампанским.
Начался пир. Подавали блюда, от одних названий которых кружилась голова: стерляжья уха по-царски, руанские утки под апельсиновым соусом, рыба-соль, привезенная со Средиземного моря, рябчики в сметане, артишоки… Вина лились рекой.