Мы завтракали с Ольгой в почти полном молчании. Она, чувствуя мое напряжение, не задавала лишних вопросов. Когда я уже стоял в дверях, она подошла, поправила мне галстук и, поднявшись на цыпочки, перекрестила меня.
— Я буду молиться за тебя, — прошептала она. — Все время, пока ты будешь там.
В половине девятого, за полчаса до назначенного срока, я вышел из гостиницы и нанял извозчика.
— В Зимний дворец. К Салтыковскому подъезду.
Карета катилась по утреннему, морозному Петербургу. Город был великолепен. Дворцовая площадь, залитая восходящим летним солнцем, поражала своим простором и строгой, имперской красотой. В центре ее, устремляясь в холодное, высокое небо, стоял Александрийский столп — гранитная колонна с ангелом на вершине, разрезающая небо перед дворцом надвое.
Я смотрел на эту мощь, на это зримое воплощение государственной власти, и чувствовал себя песчинкой. И в то же время — частью этой силы.
Когда карета подъехала к подъезду, меня встретил караул. Я назвал себя дежурному офицеру, и тот, сверившись со списком, вызвал адъютанта для сопровождения. Меня пропустили.
Интерьеры Зимнего дворца подавляли своим великолепием. Бесконечные анфилады залов, блеск золота, холод мрамора, шелест шагов по натертому паркету. Флигель-адъютант вел меня по гулким, пустынным коридорам. Мы поднялись по Иорданской лестнице, и я, ступая по ее широким мраморным ступеням, невольно замедлил шаг. Я смотрел на массивные колонны из серого гранита, на расписанный плафон, на золоченые перила, и в голове вдруг возникли воспоминания о немой советской кинокартине «Октябрь» великого Сергея Эйзенштейна. Матросы лезут вверх по чугунным воротам… Матросы ломают высокие дворцовые двери… бегут по мраморным лестницам…
Интересно, — подумал я , — а ворвутся ли сюда через пятьдесят три года революционные солдаты и матросы? Побегут ли они вверх по этой самой лестнице, пачкая сапогами красные ковровые дорожки и случайно опрокидывая античные статуи? Будут ли мочиться в китайские вазы, не найдя в хитросплетениях дворцовых коридоров нужников?
Эта картина из другого, будущего, безумного мира была настолько яркой, что я на миг замер, пытаясь отогнать наваждение. Вся эта имперская мощь, казавшаяся сейчас вечной и незыблемой, была так хрупка, столь уязвима. И, возможно, именно я, с моими проектами и деньгами, был одним из тех, кто, сам того не зная, раскачивал ее фундамент, считая, что укрепляет его.
Флигель-адъютант провел меня через несколько приемных и наконец остановился у неприметной двери, обитой темной кожей.
— Государь Император примет вас здесь. Ожидайте.
Меня ввели в комнату и оставили одного. Это было, небольшое, уютное, почти интимное помещение. Стены были затянуты темно-зеленым штофом, у одной из них стояли от пола до потолка книжные шкафы из красного дерева со стеклянными дверцами. В центре — большой письменный стол, заваленный бумагами. В углу, у окна, выходившего на темную Неву, — пара глубоких вольтеровских кресел. Я понял, что это помещение — библиотека, одна из личных комнат Государя.
Я сел в одно из кресел, положив на колени папку с картами. И ждал. Время тянулось мучительно долго. Пятнадцать минут ожидания в этой гулкой, нервной тишине, нарушаемой лишь тиканьем бронзовых часов на камине, истязали нервы сильнее, чем любой бой.
Наконец, дверь бесшумно отворилась. Я вскочил.
Один за другим в помещение вошли четверо.
Первым — невысокий, но полный властной энергии Великий князь Константин Николаевич. За ним — уже знакомый мне генерал Игнатьев, с хищным, напряженным блеском в глазах. Следом — министр Горчаков, чье аристократическое, утомленное лицо было, как всегда, непроницаемо.
И последним вошел Государь Император Александр Николаевич.
Он был выше ростом, чем я ожидал. Стройный, в простом военном сюртуке без эполет, с роскошными бакенбардами и немного грустными глазами. В его облике не было ни капли той помпезности, которой я ожидал. Только спокойное, властное достоинство и бесконечная, глубоко затаенная усталость человека, на чьих плечах лежит тяжесть целой Империи.
Я поклонился, как учил Неклюдов, — сдержанно, но с почтением. Государь посмотрел на меня пронзительным, вопрошающим взглядом. «Кто ты? Что ты такое? Можно ли тебе доверять?» — казалось, говорили его глаза.
Император сел в кресло у окна, кивнул Константину. Великий князь сел в другое кресло, напротив. Остальные остались стоять, образовав вокруг меня нечто вроде неформального трибунала.