Генерал-губернатор, до этого лишь брезгливо перебиравший бумаги, замер. Его взгляд впился в строки на английском. Шуршание бумаги в наступившей тишине казалось оглушительным. Пока ошеломленный правитель Сибири изучал документы, я нанес завершающий удар.
— В Маньчжурии, пользуясь слабостью цинской власти, хозяйничают не просто бандиты, ваше превосходительство. Там действуют агенты британской короны. Они подминают под себя регион, его ресурсы, и готовятся создать там, на самых границах России, свое вассальное, полностью подконтрольное им государство. Если мы сейчас будем действовать не так решительно и смело, как действовал покойный граф Муравьев, то завтра увидим на китайском берегу Амура английский форт с пушками. Что тогда будет с нашей навигацией по Амуру и самим краем?
Корсаков медленно поднял на меня тяжелый, задумчивый взгляд. В его глазах больше не было гнева. Был шок, недоверие и глубокая, тревожная тень. Он молчал долго, постукивая пальцами по столу, затем снова склонился над бумагами.
— Интересные бумаги, господин Тарановский, — наконец медленно произнес он. — Очень интересные. И как удачно они у вас оказались… Почти как оправдание. Я изучу эти документы. Самым тщательным образом.
Он выпрямился, и его голос снова обрел официальный, ледяной тон.
— А пока расследование по вашему делу о самоуправстве будет приостановлено. Но покинуть Иркутск без моего личного разрешения я вам запрещаю. Дадите в приемной подписку о невыезде. Вы свободны. Пока.
Я вышел из кабинета генерал-губернатора и медленно пошел по гулким коридорам дворца. Свободен. Но подписка о невыезде, которую я оставил в приемной, была похуже любых кандалов. Это была клетка, пусть и позолоченная, размером с Иркутск. Я выиграл время, но проиграл пространство.
На улице, в синих сумерках, меня ждали уже казаки. Они стояли у саней, напряженные, как взведенные курки, готовые к худшему — к бою, к погоне, к попытке отбить меня у конвоя. Увидев, что я вышел один, без жандармов, их суровые, обветренные лица на миг дрогнули. Кто-то облегченно выдохнул, выпустив в морозный воздух густое облако пара, кто-то молча перекрестился. Они не задавали вопросов. Им все было ясно без слов.
Вернувшись в гостиницу, я не стал ни ужинать, ни отдыхать. Усталости не было. Была лишь злая, деловая решимость. Пока я заперт здесь, мои враги — и Сибиряков, и Аглая, и таинственный «мистер Текко» — будут действовать. Плести интриги, подкупать чиновников, укреплять свои позиции. Мне нужно было их опередить.
Раз я не могу сейчас вернуться в свою таежную крепость, значит, нужно строить новую крепость здесь, в Иркутске. Укрепить свои позиции, найти новых, неожиданных союзников и подготовить почву для будущих сражений, которые теперь будут вестись бумагой и золотом.
Я вошел в свой номер, чтобы в тишине обдумать план действий, и увидел на столе аккуратно сложенный лист бумаги. Записка, которую, очевидно, оставил для меня половой. Я развернул ее.
Аккуратный, бисерный почерк принадлежал Михаилу Васильевичу Загоскину:
«Владислав Антонович, не извольте гневаться за назойливость. Собрание почтеннейшего купечества по университетскому вопросу состоится завтра, в полдень, в здании Главного Управления. Ваше присутствие и, смею надеяться, веское слово были бы бесценны. С почтением, М. Загоскин.»
Я медленно перечитал записку. Университет… Какая ирония. Одна война, война с саблями и ружьями, временно приостановлена. Но тут же, не давая мне ни единой минуты на передышку, начинается другая. Война за умы, за влияние, за будущее этого края.
И, возможно, именно она окажется самой главной.
Глава 3
Глава 3
На следующий день, в назначенное время, я снова был во дворце генерал-губернатора. В одном из залов уже собралось человек двадцать — самые тугие кошельки Иркутска, цвет местного купечества. Здесь были и богатейшие купцы Иркутска — братья Баснины, и старик Трапезников, и мой новый союзник Лопатин. Сибирякова позвали, но то ли он не захотел прийти, то ли еще чего.
Загоскин произнес пламенную, полную высоких идей речь о будущем Сибири, о науке и просвещении. Он говорил о чести, о долге перед потомками. Его слушали, вежливо кивая, поглаживая окладистые бороды, но в глазах большинства я видел лишь скуку и вежливое недоумение. Университет? Зачем? Учить дармоедов? Они готовы были дать на церковь, на приют для сирот, но «наука» — это было что-то далекое, чужое и, главное, совершенно бесполезное для их оборотов.