Когда Загоскин, отчаявшись достучаться до их сердец, закончил, я попросил слова.
— Господа купцы, — начал я, обращаясь не к их совести, а к их главному богу — прибыли. — Михаил Васильевич говорил о высоких материях. А я скажу вам по-простому. Университет — это не про книги. Это про деньги.
По залу прошел удивленный шепоток.
— Это про горных инженеров, — продолжал я, — которые приедут к вам на прииски и найдут новые золотые жилы. Про юристов, которые составят для вас такие договора, что ни один чиновник не сможет к вам подкопаться. Про врачей, которые не дадут вашим рабочим умирать от цинги. А ваши дети? Вы хотите, чтобы они всю жизнь провели здесь, в золотой, но грязной клетке? Чтобы ходили по немощеным тротуарам, рискуя сломать ногу, и выписывали каждый гвоздь и каждый веер для своих жен из Парижа? Университет, господа, — это не расход. Это самая выгодная инвестиция в наше общее дело.
Я взял со стола подписной лист.
— Я, со своей стороны, вношу первый взнос.
И, подойдя к столу, каллиграфическим почерком вывел: «Сто тысяч рублей серебром».
Прямо скажем, я ожидал, что мой жест подстегнет остальных. Но в ответ — тишина: почтенные купцы мялись, переглядывались. Кто-то пробормотал, что они уже недавно «скидывались» на открытие технического училища, «и хватит с них». Загоскин стоял бледный. Похоже, наша затея проваливалась.
И в этот самый миг двери зала распахнулись, и в помещение, весь окутанный паром, быстрым, хозяйским шагом вошел Сибиряков. Не раздеваясь и не обращая внимания на швейцара, он подошел прямо к столу, бегло глянул в подписной лист и резко повернулся к собравшимся. Полы его роскошной собольей шубы развивались, роскошная меховая шапка лихо была заломлена на затылок. Он обвел зал гневным, тяжелым взглядом, задержав его на мне, и на его лице было написано все, что он думает о собрании, и обо мне в частности.
— Слыхал я тут про вашу затею, — пророкотал он. — И что же я вижу? Столичные господа, «шелкоперы», — он выразительно посмотрел на меня, — готовы радеть за наш край. Многотысячные суммы подписывают во основание университета. А мы, сибиряки, иркутяне, сидим да бороды чешем? Стыдно, господа!
С этими словами он взял у опешившего Загоскина подписной лист, макнул перо в чернильницу и широким, размашистым почерком, рядом с моим именем, вывел: «Двести тысяч рублей».
Это подействовало лучше любых речей. В зале ахнули. Если уж сам Сибиряков, первый скупец и прагматик Иркутска, швыряет такие деньги на «бесполезную» науку, значит, в этом действительно что-то есть!
— Эх, была не была! — крякнул Лопатин и, протолкнувшись к столу, тут же вписал рядом «пятьдесят тысяч».
И процесс пошел. Не желая отставать от конкурентов, к столу потянулись и Баснин, и Трапезников, и остальные. Тугие сибирские кошельки, нехотя, со скрипом, но все же раскрывались.
Пока происходила подписка, я стоял и смотрел на Сибирякова. Он тоже взглянул на меня — холодным, трезвым взглядом волка, который, ненавидя своего сотоварища, объединился с ним, чтобы завалить большого зверя. Наше личное противостояние никуда не делось. Но сегодня, в этом зале, мы оба, каждый по своим причинам, служили Сибири.
Успех с подпиской окрылил Загоскина. Он был счастлив, как ребенок, и, провожая меня из губернаторского дворца, без умолку строил планы о будущих факультетах и профессуре.
— Спасибо вам, Владислав Антонович! Вы сегодня сделали для Сибири больше, чем все министры за десять лет!
— Это только начало, Михаил Васильевич, — ответил я. — А теперь, если позволите, вернемся к моим, более приземленным делам. Как продвигаются расчеты по бумагам Сибирякова?
Он тут же посерьезнел.
— Почти готово. Я сидел над ними всю ночь. Завтра утром полный отчет будет у вас. И смею заверить, — в его глазах блеснул хищный огонек, — цифры вас весьма позабавят.
На следующий день курьер доставил мне в гостиницу толстый пакет. Внутри, на гербовой бумаге, аккуратным, бисерным почерком Загоскина была изложена вся подноготная экспедиции Сибирякова. Первый же взгляд на них несказанно меня порадовал: Михаил Васильевич, используя свои знания казенных расценок и средних рыночных цен, разнес смету моего оппонента в пух и прах. По его данным, реальные расходы Сибирякова на людей, фураж и перевозки составили не шестьсот тысяч, как тот заявлял, а всего сто сорок семь тысяч рублей. Почти вчетверо меньше!
С этими бумагами я, не теряя времени, отправился в Иркутский губернский суд, чтобы подать иск о мошенничестве. Меня принял секретарь Гражданской палаты, маленький, похожий на мышь чиновник в засаленном сюртуке. Он долго и брезгливо изучал мои бумаги, а затем поднял на меня свои водянистые глазки.