В лучшей гостинице города, в «Номерах» купца Насонова, нас уже ждали.
— Владислав Антонович, — из-за стола в номере нам навстречу поднялись двое.
Первый, Петр Захарович Самойлов, был пожилым, лет пятидесяти пяти, инженером-путейцем. В его взгляде читались надежность, педантизм и глубоко въевшийся скепсис ко всякого рода «прожектам». Второй, Фёдор Воронов, был его полной противоположностью: молодой, лет двадцати пяти, с горящими глазами, в которых я тут же узнал энтузиазм неофита.
Короткое деловое совещание прошло тут же, за ужином. Я не стал тратить время на светские беседы и сразу развернул на столе карты предполагаемой трассы.
— Наша задача, господа, — я сразу взял быка за рога, — не просто изыскания. Наша задача — начать. Немедленно.
Я ставил задачи: разметка полотна, расчеты по выемке грунта, определение мест под мосты. Самойлов хмуро качал головой, глядя в мои расчеты, и что-то бормотал про «невиданные темпы». Молодой Воронов, наоборот, с блеском в глазах делал пометки в своем блокноте, кажется, готовый начать рыть землю хоть сейчас.
Весь вечер и прошел в совещании.
На следующее утро я проснулся до рассвета. Короткая сцена прощания. Я уже был в высоких сапогах, простой куртке и дорожной кепке, готовый к выходу. Ольга, в легком домашнем платье, молча поправляла мне воротник. Ее пальцы были холодными.
— Я вернусь через неделю. Может, десять дней, не более! — пообещал я.
— Я буду ждать, — тихо ответила она.
Этот простой жест — ее руки, поправляющие мой воротник, — был красноречивее любых слез и клятв. Я уходил в свой мир — мир мужчин, тайги, грязи и работы. Она оставалась ждать в этом хрупком островке цивилизации, который был нашим временным тылом. Я поцеловал ее и вышел.
Это была не прогулка. Это была тяжелая, изнурительная работа. Я, два инженера и двое моих казаков вместе с Соколовым верхом отправились по предполагаемому маршруту. Мы продирались сквозь бурелом, спешивались, чтобы сделать замеры теодолитом, спускались в болотистые низины, топорами прорубая просеки для визирования. Жужжал гнус, пахло хвоей, прелой землей и конским потом.
На второй день мы вышли к крутому, заросшему лесом холму.
— Владислав Антонович! — возбужденно воскликнул молодой Воронов, сверяясь с картой. — Если взять напрямик, пробить здесь выемку, мы срежем минимум две версты! Это колоссальная экономия пути!
— Срезать-то срежем, да только по смете не пройдем, — тут же охладил его пыл опытный Самойлов. Он вытер пот со лба. — Это, батенька, выемка грунта скального. Тысячи кубов. По смете в пятьдесят тысяч рублей за версту нам такое не положено.
Я выслушал обоих. Посмотрел на холм, затем снова на карту, на изгиб реки чуть в стороне.
— Вы правы, Петр Захарович, — кивнул я. — Холм обойдем. Небольшие возвышенности, где надо — взорвем динамитом. Но мост… — я ткнул пальцем в другую точку на карте. — Мост через реку поставим вот здесь. Место узкое, и грунт, судя по выходам породы, скальный. Крепкий. Сэкономим на опорах и быках то, что потеряем на лишней версте насыпи.
Самойлов удивленно хмыкнул, прикидывая в уме. Воронов разочарованно вздохнул, но я видел, что оба оценили комплексное решение.
На третий день дорога уперлась в крепкий, зажиточный хутор, стоявший посреди леса. Упрямый, бородатый старовер, хозяин хутора, выслушав нас, наотрез отказался продавать землю, по которой должна была пройти дорога.
— Дедовская земля, — отрезал он. — Бесовскому железу и огненной машине не отдам. Не будет на то моего благословения.
Самойлов развел руками — тупик. Я жестом показал инженерам и казакам оставаться на месте, а сам спешился и один пошел к староверу. Я не стал ни угрожать, ни сорить деньгами.
— Отче, — сказал я, — земля твоя, спору нет. Но и река, что течет у тебя за огородами, — Божья. Лес на ней у тебя какой знатный. А как ты его пилишь? Вручную?
Старовер хмуро кивнул.
— А что, если я тебе на этой реке, ниже по течению, новую, добрую лесопилку поставлю? Водяную. Для всей твоей общины. Чтобы не руками корячиться, а Божьей силой, водой, бревна на доски распускать? А ты мне — лишь узкую полоску земли под насыпь, вон там, у болота.
Старовер, прищурившись, долго смотрел на меня, потом на реку, потом снова на меня. Подумал, крякнул и кивнул.
— Лесопилка — дело божье. Добро!
На пятый день мы выехали на высокую гряду, с которой открывался вид на бескрайний массив корабельного леса. Море лиственницы, уходящее за горизонт.