— Вот наше золото, господа, — сказал я, указывая на тайгу. Первоочередная задача — валить лес. Нам нужны тысячи, десятки тысяч кубометров на бараки, мосты и, главное, шпалы. И шпалы должны лечь сохнуть. Минимум год.
Инженеры согласно кивнули. Но опытный Самойлов тут же добавил от себя ложку дегтя:
— Высушить — полдела, Владислав Антонович. Шпалу из лиственницы нужно пропитать, иначе даже она сгниет в сыром грунте за пять-семь лет. Нужен креозот. А его, почитай, только из Англии везут — выйдет в целое состояние. Можно, конечно, медным купоросом, но это долго, дорого, да и где его столько взять в этой глуши?
Я хмуро смотрел на этот бескрайний лес. Лес валят зимой, по санному пути, когда болота замерзнут. А водяная лесопилка, которую я обещал староверу, к Покрову встанет подо льдом. Питающий ее пруд замерзнет, и все-хана. Тупик!
Мне нужна лесопилка, которая не боится мороза. Лесопилка, работающая круглый год. Паровая лесопилка.
И тут в моей памяти с ослепительной ясностью всплыл образ из недавнего прошлого — ржавый, мертвый остов парохода «Купец Рябов», севший на мель на Каме. И массивный, неповрежденный кожух паровой машины, торчащий из воды, словно ожидая своего часа.
Я знал, где взять сердце для моей будущей лесопилки.
Вернувшись в Пермь, грязный, усталый, но полный решимости, я не стал отдыхать. Первым делом за легким перекусом я обратился к Соколову.
— Ротмистр, мне нужен человек, — сказал я без предисловий. — Купец Рябов. Владелец парохода «Купец Рябов», что сел на мель у Красного Яра.
Соколов, не задавая лишних вопросов, кивнул и отправился искать. Сработали быстрее, чем я ожидал. Через час он доложил:
— Сидит в кабаке «Якорь» на набережной. Третий день.
Отдохнув и отмывшись, я посетил стряпчего, а после направился в тот самый кабак.
Атмосфера «Якоря» ударила в нос, едва я толкнул тяжелую, сырую дверь. Густой запах перегара, кислой капусты, дешевого табака и пролитого пива. В полумраке, сквозь который едва пробивались косые лучи мутного солнца, выхватывая пылинки в воздухе, гудели пьяные голоса, стучали деревянные кружки. Атмосфера неудачи, полного жизненного краха.
В самом углу, за липким столом, сидел он — оплывший, некогда тучный мужчина в расстегнутом сюртуке, с мутными, красными глазами. Увидев прилично одетого господина, он попытался изобразить на лице остатки купеческого достоинства, приосаниться.
Я сел напротив, не обращая внимания на грязь.
— Купец Рябов?
— Он самый, — просипел тот, пытаясь напустить на себя важности.
— Я хочу купить ваш пароход. Тот, что на мели у Красного Яра. Как он есть.
Глаза Рябова на миг прояснились. Он почуял шанс.
— А-а, пароход… — протянул он, стараясь говорить небрежно. — Дело хорошее. У меня тут как раз… негоцианты из Казани… верную цену дают. Пять тысяч серебром, — назвал он заведомо завышенную, абсурдную сумму за груду металлолома на дне реки. — Я пока… думаю.
Он потянулся к стопке, но рука его заметно дрожала. Блеф. Жалкий, пьяный блеф.
Я не стал торговаться. Этот разговор был бесполезен. Я встал.
— Думайте дальше, — мой голос был холоден, как камская вода. — Только учтите, Кама скоро станет. А весной ледоход раздавит ваш пароход в щепки, утащив паровой котел на дно. И тогда вы не получите за него и ломаного гроша!
Я бросил на стол медный пятак за его выпивку и, не оборачиваясь, вышел на свежий воздух.
Не успел отойти и десяти шагов, как меня кто-то торопливо догнал.
— Ваше благородие! Постойте!
Передо мной стоял кряжистый мужик лет пятидесяти, в старом, засаленном, но аккуратном капитанском картузе. Его обветренное лицо было мрачным.
— Вы к Рябову? Насчет парохода?
— Я, — кивнул я.
— Не слушайте его, ваше благородие, — торопливо, оглядываясь на дверь кабака, зашептал он. — Никаких казанских у него нет. Врёт, как дышит. Он в полном отчаянии, все пропил. Продаст хоть за бесценок, просто гонор купеческий не позволяет.
Он вздохнул, с горечью глядя на реку.
— Мне не до него. Мне машину жаль. Английская машина, почти новая… Льдом ее раздавит… Вы, видать, человек дела. Дайте ему на водку да на билет до дому — и пароход ваш. Спасите хоть машину!
— Постараюсь, — кивнул я и направился обратно.
Я вернулся в кабак. Рябов все так же сидел, тупо глядя в стол. Я молча подошел и положил на липкое дерево пачку ассигнаций. Пятьсот рублей. Сумма, достаточная, чтобы показаться спасением, но недостаточная для торга.
— Вот мои деньги, — сказал я твердо. — На столе. Сейчас. Либо я ухожу, и вы остаетесь зимовать со своим железом на дне.