— Что ж это такое, — начал было дрожащим голосом Борейчук, но Посевин оборвал его.
— Оставь! Упрашивать на такое дело нельзя. Тут надо, чтобы человек всем сердцем... Подожду еще год!
Он еще ниже надвинул кепку, прикрыв козырьком даже губы, и сунул руки в карманы.
Дождев бросил окурок, поднялся, постоял минуту и пошел, громко перекатывая сапогами гальку.
Несколько минут Борейчук молчал. Потом заговорил:
— Не понимаю я, не понимаю таких людей...
— Чего не понимать: камчадал! Ленивый народ, познакомился я тут с ними, привыкли туземца эксплоатировать: туземец ему и соболя в ясак тащил, и рыбу, и что угодно! Моя, мол, земля! Я Камчатку завоевал!
— Значит, все пропало?
Посевин молчал.
— А если вдвоем?
— Вдвоем не справимся. Если идти без припасов, по дороге охотиться, долго проканителимся, «он» ждать не будет.
— А кто «он»?
— Старый Джон.
— А... так, так... Неужели? Старый Джон! А я думал, что это сказка.
Посевин усмехнулся:
— Хороша сказка! Слава богу, его шхуну знают по всему побережью. Американец!.. Он с этими порядками не мирится... Он свое возьмет.
— Так, так, значит, свое возьмет! Скажи пожалуйста, а я думал сказка... Ну и что же, значит, теперь у тебя с ним все разлаживается? Вдвоем, говоришь, не справимся? А что если... если я возьму на себя инициативу?.. У меня тут есть один человек на примете. Я за ним наблюдал, думаю, согласится. Если ты не возражаешь, переговорю.
— Кто?
— Одна студентка...
Посевин сбросил кепку и посмотрел на бухгалтера.
— Ты думаешь, что я лишился разума? Нет, я в полном разуме. Женщина здоровая, ростом с меня, сил у ней не меньше, чем у нас. Одним словом, амазонка. И если женщина пойдет, то она уж пойдет!
— Никогда я не слыхал, чтобы баба ходила по таким делам.
— Теперь женщина на все годна.
Посевин снова надвинул на лицо кепку.
— Ну, что ж, попробуй, — пробормотал он из-под кепки. — Сначала, этак, в плане шутки, сказочки... вот, мол, какие сказочки-бывалочки рассказывают...
— Вы меня не учите, Посевин!
Борейчук тоже растянулся на гальке. Вытянул ноги в резиновых сапогах. Он был уверен, что дело выйдет. И он думал еще о том, что если она пойдет, то ведь она — женщина!.. Международный экспресс... гостиницы Метрополь, Европейская!..
Вечером Гончаренко и Береза организовали поход в тундру: во-первых, за яйцами; отличное разнообразие в пище — яичница! Каждому набрать 50 штук.
Во-вторых, на рыбалке имеются два ружья: у Березы и у Шумилова; задание охотникам — принести полтора десятка уток.
Яйца собирали не в первый раз. Особенная страсть к этому делу обнаружилась у Тарасенко и Залевской.
— Так же интересно, как и грибы искать, — говорила Тарасенко. — Только жалко птиц, они очень волнуются, взлетают, кричат.
— Глупости, — сказала Зейд, — ведь это еще не дети, а всего только яйца!
Сама она отказалась идти за яйцами.
— Я натерла ноги в своих сапожищах, ходить по болотным кочкам будет мука.
Точилина внимательно посмотрела на нее.
— Мне, что-то не кажется, чтобы ты натерла ноги. Дело, по-моему, проще: собирать яйца не бог весть какой подвиг!
— Ты очень проницательна. Я в самом деле не чувствую влечения к собиранию птичьих яиц и грибов.
— Как хочешь, — сказала Точилина. — Не хочешь помочь людям в общем деле, бог с тобой!
Зейд хотела сказать: «Как тебе не стыдно, каким тоном ты разговариваешь со мной. Я ведь, действительно, после курибанских чулочек натерла себе сапогами ноги», — но от обиды не сказала ничего.
Точилина ушла, остальные тоже ушли.
Зейд сняла резиновые сапоги и обулась в туфельки, но в брезентовом комбинезоне и туфельках было безобразно, и она надела короткую юбочку и шелковую блузку. Ходить в туфельках по гальке она не решилась, стояла у дверей и смотрела на океан.
— Какая все-таки Точилина мелкая душонка! «Не хочешь помочь людям!» Говорить это ей — Зейд!
Шумилов подошел, осмотрел ее с ног до головы, сказал:
— Молодчина! Так и надо! А то все в брезенте!
Шумилов был в желтой кожаной куртке с двустволкой через плечо. И Береза, когда вышел из барака, остановился около Зейд.
— В тундру не идете?
И тоже осмотрел ее с головы до ног.
— Натерла ноги, товарищ Береза.
Последней ушла в тундру Тарасенко. Она шла по гальке в тяжелых резиновых сапогах, в синем брезентовом комбинезоне, широким, не свойственным девушке, шагом. Вдали были снежные горы, ниже, под ними, синяя линия хребтов, еще ниже — темная полоса тайги. А в нежном пространстве летнего воздуха, который мерцал и сверкал над тундрой, возникали и таяли человеческие фигуры. Там были рукава реки, озерца, болотца и бесчисленные кочки, между которыми птицы любили устраивать гнезда.