Тарасенко что-то крикнула ушедшему вперед Березе и пошла, переваливаясь с кочки на кочку. Скоро и она стала синей, мерцающей, неясной.
Зейд стало грустно. В конце концов, не так уж и плохо собирать яйца... особенно, когда собирают все...
Она сделала несколько шагов по гальке, хотела было пройти к клубу, но вспомнила, что там никого нет: Савельев, Павалыч, Фролов тоже ушли в тундру. Оставалось вернуться в барак, сесть на постель и достать единственную привезенную с собой книгу: «Цемент» Федора Гладкова.
Она прошла в барак, достала книгу и села у окна. На страницы упала тень: кто-то остановился за окном.
За окном стоял Борейчук.
— Правильно поступили, что не пошли, — сказал он, — я тоже не пошел. Траты сил много, а удовольствия никакого.
В другое время Зейд отнеслась бы к нему, как всегда, иронически, но сейчас она обрадовалась ему.
— Не пошла, не могу, понимаете, натерла ноги.
— Еще бы... А что вы, если не секрет, читаете?
— Какой же секрет! «Цемент» Гладкова.
— Слышал, слышал, говорят, замечательно.
Борейчук поправил воображаемое пенснэ. Взялся за косяк окна, заглянул через сетку в комнату: несколько рыбаков спало, раскинув по постели ноги.
— Что вы, товарищ Зейд, сидите в бараке. Сегодня солнечный день, комаров мало, а если подняться на белушью эстакадку, то там вверху и вовсе их будет мало... Между прочим, я вам давно хотел кое-что рассказать. Знаете, работаем в одном предприятии, можно сказать, и жизнь и смерть вместе, а друг друга не знаем.
Глаза Борейчука усиленно моргали. Зейд подумала: человек, как человек, в самом деле, все над ним подтрунивают. Гончаренко, кроме того, считает, что он разлагает рабочих. Человек, как человек, со своими мыслями и обидами.
— Когда вы, товарищ Зейд, были курибан, вы, знаете, я много видел женщин, но ваша смелость... это просто... вы знаете...
На дворе было превосходно. Когда светит солнце, Камчатка прекрасна. Серый океан делается голубым, небо бесконечно легким, даже шум прибоя становится легким и прозрачным. Но идти в туфельках на острых каблучках по прибрежной гальке не легко.
Когда Зейд поскользнулась, Борейчук взял ее под руку, но этого уж она не могла допустить: идти с Борейчуком под руку!
— Ничего, Борейчук, я сама...
— Вы знаете, — сказал Борейчук, поднимаясь следом за Зейд на эстакаду, — я хочу вам сказать, что некоторые ваши товарищи несправедливы ко мне. Честное слово, получается какое-то преследование. А все мое несчастье заключается в том, что я полагаю, что и в нашей стране могут быть и даже должны быть хорошо обеспеченные люди. Это не противоречит социализму, лишь бы богатство приобреталось не путем эксплоатации, а трудом собственных рук. Я вам хочу рассказать... со мной однажды был такой случай. Сейчас я простой рыбак на камчатской рыбалке, но еще недавно я занимал значительную должность. На поезде я ездил всегда в экспрессе и, конечно, в международном вагоне. А ездить в Москву мне приходилось частенько. И вот однажды в Хабаровске я занял свое место в международном вагоне. В купе был уже пассажир. Всмотрелся, вижу: начальник крайфо! «Очень приятно, — говорим друг другу. — До самой Москвы? — До самой Москвы!» Перед звонком третье место занял известный хирург Моисеев. Ехал в Москву на конференцию хирургов. Едем. Разговоры, рассказы, картишки. Четвертое место свободно.
Вдруг на какой-то станции за Читой дверь отодвигается и на пороге появляется оборванец. Лицо красное, нос картошкой, красный, кепка — блин, голова лохматая, а о костюме уж и говорить нечего. Сплошная дрань-рвань. Все подумали, что это нищий проскочил мимо проводника, я уже начал говорить: «не подаем, братец», — но бродяга втиснулся в купе, всунул за собой невообразимую рвань-чемодан и спросил хриплым басом:
— Которое место здесь не занято?
— А вам что надо? — спросили мы хором.
— Ехать, — ответил он тем же хриплым голосом и поставил свою рвань прямо на мой чемодан. А у меня, знаете ли, товарищ Зейд, был кожаный японский чемоданчик, мне подарил его приятель, который ездил в командировку в Японию.
За босяком показался проводник, мрачный, насупленный. Он стоял и всем своим видом говорил: ничего не поделаешь, едет!
Я не выдержал, выбрался из купе, отозвал проводника и спросил шопотом:
— Товарищ проводник, что же это такое?