Чен видел, как девушка со знаменем почти проскочила между створками ворот, но удар кулаком в грудь отбросил ее. Она пошатнулась, знамя в руке ее дрожало. Ворота захлопнулись.
Тысячеголосый рев стоял над улицами, когда Чен подбежал к студентке. Он увидел темносиние глаза и нежный подбородок. Тонкие пальцы сжимали древко. На крышах башен показались китайские полицейские с пожарными шлангами.
Лакеи и предатели! Ряды демонстрантов дрогнули. Они не отступили перед американскими пулеметами, но перед пожарными шлангами своей полиции отступили. Одно — высокая святая смерть, другое — оскорбление.
Но дело в сущности было сделано. Империалисты и предатели увидели силу народа, и сам народ ощутил ее.
На обратном пути Чен шел рядом с девушкой. Ее имя Лю Пинь-ян. Она училась в английском колледже.
Разговаривали коротко, поглядывая друг на друга и улыбаясь.
— Вы ненавидите англичан?
— О, конечно!
— А как ваши родители?
— Ненавидят тоже, но отец служит в английской конторе.
— Вы живете дома?
— Нет, нет, конечно, нет.
— Я провожу вас до колледжа...
Шли по булыжной мостовой, потом свернули на немощеную улицу.
— Вы христианка?
— О, да! — синие глаза Лю блеснули. — Была христианкой, — прибавила она тихо.
— Долой христианство?
— Конечно!
Оба засмеялись.
Они вышли к английскому колледжу, двухэтажному зданию, занимавшему с садом целый квартал.
Попрощались и... стали встречаться часто.
Для встреч были уважительные причины. Демонстрация выливалась в бойкот, она захватывала все слои населения. По городу бегали рикши с плакатами: «Я не вожу японцев и англичан».
«Мы не торгуем с англичанами и японцами», — извивались ленты по торговым кварталам, поперек улиц, вдоль домов.
«Мы не разгружаем японских и английских пароходов».
Купцы сбывали за бесценок в Калган или какой-нибудь иной отдаленный город приобретенные ранее японские и английские товары.
Китайская прислуга покидала английские и японские семьи.
В ответ выползали английские броневики, отряды волонтеров с концессий маршировали по улицам.
Предатели из Гоминдана разгоняли демонстрации, полицейские вмешивались в толпы митингующих, поднимались дубинки, стреляли пистолеты. Каждый день можно было услышать о новых убийствах, но это не пугало, не усмиряло, а накаляло чувства.
Чен думал об отце. Иногда ему казалось, что они с отцом точно дерутся на поединке. Иногда ему казалось, что это именно отец посылает к нему полицейских и шпионов, потому что в эти дни шпики были постоянными посетителями студенческих комнат.
Возвращаясь после долгого отсутствия, Чен знал, что в его комнате или следы обыска или сам обыскивающий.
Обыскивающий рылся в книгах, пыхтел, морщил лоб и писал в тетрадке.
— Опять? — спрашивал Чен. — Вы же мне мешаете заниматься! В прошлый раз вы мне так всё перевернули, что целую неделю я ничего не понимал.
Шпик, одетый в шелковое китайское платье, с лицом благообразным и важным, поднимался от стопок книг.
— Я у вас в первый раз, в прошлый раз у вас был глупый человек. Что вы читаете, господин Чен?
— Все, что напечатано.
— Вот эти книги — чьи книги?
— Там же обозначены издательства и авторы. Ведь вы грамотный, посмотрите...
— Но кто их купил?
— У меня, господин шпик, нет агентов для того, чтобы следить по магазинам, кто какие книги покупает. У вас достаточно, следите сами.
Чен говорил сдержанно, но чувства в нем подымались все выше и выше и, наконец, он спрашивал:
— Вам не стыдно? Скажите, ведь вы китаец! Вы служите предателям.
Благообразное лицо шпика багровело. Он рявкал:
— С кем вы сегодня виделись?
Чен отвечал с презрением:
— Сегодня вижусь с вами. Уходите.
Тонкая фигура Чена выпрямлялась, непрощающими глазами он смотрел в лицо посетителю.
Шпик не мог более оставаться в комнате: ему нужно было либо уйти, либо арестовать. Арестовать здесь, в общежитии университета, он не мог: десятки людей уже стояли возле открытой двери в комнату и слушали его разговор с Ченом.
Десятки ненавидящих глаз смотрели на него. Шпик поднимал голову, но опускал глаза и уходил.
Иногда в университет заглядывала Лю. В дверь комнаты Чена она тихонько стучала пальцем. Так стучала только она, и Чен моментально вскакивал.
— Все-таки удача, — говорил Чен, — мы прожили еще один день на зло собакам и милитаристам.