Ямагути кончил.
Маленькие ладони мужчин и женщин извлекли шум, напоминающий здесь, на этой вершине, плеск реки на каменных перекатах.
Ота встал, как бы разминая ноги.
— Пройдемся немного.
К западу сопка заросла непроходимой чащей широколистого шершавого дикого винограда, левее светлела ясеневая роща.
— Пойдем пройдемся, — повторил Ота, направляясь по едва заметной тропе в ясеневую рощу. — Я о тебе постоянно думаю и все обдумываю тему нашей последней беседы. Я решил, как и должен был решить, уважая тебя... благословить тебя на твои поиски.
Якимото искоса посмотрел на наставника: лицо его было растрогано, глаза влажны. Отречение от любимого ученика наполняло Ота чувством сладкого жертвенного страдания.
— Что дорого в человеке? — грустно и смиренно спросил Ота. — Свобода. Свет познания светит свободно, он не выносит насилия. Правда, путь человека предопределен, но... (он слегка приподнял плечи, подчеркивая, что сомнение и искания ему доступны также), но кто знает, Якимото, окончательные пути мира?
Ота говорил, размягчаясь от собственной высокой человечности и отречения. Голос его местами дрожал.
— Но только я должен тебя предупредить, Якимото-сан, — вздохнул он. — Есть тропы, которые явно ведут в пропасть, пустить человека по этой тропе — преступно. Иногда самому идущему не видно пропасти, потому что деревья и кусты заслоняют взоры, но тому, кто стоит в стороне, видно. Он видит, что нельзя пустить странника по этой тропе, никак нельзя. В свою недавнюю поездку в Японию я посетил Нару и старые императорские могилы.
Ота помолчал, вспоминая пережитые чувства, оленей, бродящих по улицам древнего города, тишину дорог и улиц в районе могил: задолго до них останавливается трамвай, и пилигримы идут пешком, не разговаривая и стараясь не стучать обувью.
— Я посетил императорские могилы... Как и все, бросил я на землю плащ, опустился на него и приник ухом к земле. Я задал вопрос: будет ли большевизм в Японии?.. (Ота остановился и смотрел взволнованно в лицо друга.) И совершенно ясно услышал: «В Японии никогда не будет большевизма». Я об этом никому не говорил, даже тебе, раздумывая над ответом и стараясь выяснить заблуждения большевиков.
Якимото вздохнул и тихонько пошел по тропе. Ота двинулся несколько сзади: тропа была узка и не позволяла идти рядом. Из-под бело-зеленой мшистой скалы бил ключ. Образовав маленький гранитный водоем, он пересекал тропинку и исчезал в чаще. Легонькое бульканье доносилось оттуда. Ота нагнулся к водоему и зачерпнул ладонью. Вода была холодна и сладка.
— Присядем здесь, — сказал он, опускаясь на корточки и любуясь прозрачностью струи. — Вот послушай мои мысли по этому поводу... Что такое семья? Это врата, через которые приходит человек на землю. Посмотри на родник. Почему он чист? Потому, что чисто ущелье, через которое он рвется на свет. Мы охраняем семью и брак молитвами и обычаями. Мы не позволяем проникнуть на землю Японии ни одной чужой душе. Только души честных японцев могут снова и снова воплощаться среди нашего народа.
Якимото бросил в ключ прозрачный листик. Он попал к устью подземного тока, вздрогнул и быстро поплыл по крохотному озерцу. Учитель и ученик следили за ним секунду, любуясь легкостью, стройностью и прямолинейностью движения. Листок подплыл к камню и накренился, забитый течением.
— Тот, кто испытал на себе заблуждения большевизма, кто пленился этим невозможным учением, никогда уже, Якимото, никогда не сможет воплотиться в Японии. Твоя душа будет блуждать над родными островами, но доступ к ним ей будет закрыт. Ты посмотри, как большевиков ненавидят всюду. Ты знаешь, с каким удовольствием ожидают выступления китайцев. Ты знаешь, что буддизм среди своих последователей имел отшельников и воинов. Ты ведь знаешь, что в наших буддистских монастырях создавались воинские дружины, которые иногда решали судьбу государства. Я готов сейчас взять в руки меч, чтобы освободить мир от безумия.
Солнечный луч, продравшись сквозь листву, упал на стекла очков Якимото, и они опять, как в вечер той памятной беседы, вспыхнули и сделали глаза каменными.