– Завтра утром, – Генрих достал папиросы и протянул пачку Наталии, – во всех газетах будет пропечатано, что баронесса Цеге фон Мантейфель встречается с князем Степняком-Казареевым.
– Так это мы так встречаемся? – Наталья взяла папиросу и покрутила ее в пальцах. Глаза ее ожили, на губах расцвела улыбка.
– Да, похоже, что так! – он зажег спичку и протянул женщине трепещущий на слабом сквозняке огонек. – Закуривайте, барышня! Но не надейтесь на снисходительность газетчиков. Обязательно напишут, что ты моя любовница. Намекнут на разницу в возрасте и на твое темное прошлое, как, впрочем, и на мое… – Он закурил и бросил спичку в хрустальную пепельницу. – Ну, а «Питерский живодер» или «Лиговская легавая» наверняка измыслят и все недостающие подробности. В смысле, куда, как и сколько раз.
– Даже так? – нахмурилась, было, она.
– Ты что газет не читаешь? – удивился он.
– Такие – нет. Так что они там напишут? – Ее глаза сузились и потемнели, крылья носа вздрогнули, губы разошлись, обнажая зубы.
– Скажут, что я стар и немощен и что тебе то и дело приходится пускать в ход свои уверенные пальцы лучницы и…
– А про губы? Что они скажут про губы? – рот Натали приоткрылся, и между зубами мелькнул кончик языка.
– Подожди! – попросил Генрих. – Я только закрою дверь…
Но обстоятельства приступу страсти не благоприятствовали: едва Генрих шагнул к двери, в нее постучали.
«Ах, как не вовремя!» – но вовремя такое, кажется, не случается никогда.
– Ваше сиятельство! – голос Людвига звучал глухо, но разборчиво. Все-таки тонкая пластина оправленного в бронзу полированного дерева звук почти не держит, или держит, но плохо, что, в сущности, одно и то же. Другое дело, когда состав на ходу, шум движения способен заглушить даже стоны влюбленной женщины, однако поезд все еще стоял у перрона.
– Называй меня командиром, – Генрих открыл дверь и хмуро глянул на Людвига, – лады?
– Как скажешь, командир! Ты же знаешь, я не стал бы вас тревожить, но обстоятельства…
– Дай, угадаю! Меня хочет видеть профессор?
– Да, через двадцать минут в салон-вагоне. Приватный разговор тет-а-тет, так сказать, и совещание в расширенном составе.
– Через двадцать минут? – все дело в интонации, а ею Людвиг распоряжался, как хотел. Когда хотел.
– Да, ровно в час пополуночи.
– Но стучал ты не поэтому?
– Командир!
– Ладно, ты прав! Переходим ко второму акту Марлезонского балета, итак? – Генрих уже понял, что остаться наедине с Натали не удастся. Во всяком случае, не этой ночью. Не в этой идиотской суете и сумятице.
– У вас посетители, – Людвиг сделал скорбное лицо, но он не насмешничал. Так он все это и воспринимал. Сочувствовал Генриху, но вынужден был следовать протоколу.
– Много?
– Очередь выстроилась, но троих я рекомендовал бы принять.
– Бекмуратов?
– Так точно, командир! Как и следовало ожидать.
– Человек предполагает… – вздохнул Генрих. – Зови!
Он постоял мгновение в дверях, раздумывая над тем, кто на самом деле «придумывает эти истории», но кроме Бога на ум никто не приходил. Разве что ангелы небесные или черти из преисподней.
– Как считаешь, – повернулся он к Наталье, – Бог есть?
– Мне приготовиться к новой порции неприятных открытий? – Она так и осталась стоять там, где оставил ее Генрих. Стояла, выпрямившись и чуть расставив ноги в сапожках из бордовой кожи, смотрела. Ни раздражения, ни разочарования, лишь холодноватый – почти «праздный» – интерес.
– Ну, я не стал бы бросать камень в ближнего.
– Я и не брошу.
– Спасибо, – кивнул Генрих и обернулся на звук шагов.
– Добрый вечер! Генрих Романович, Наталья Викторовна! – Генерал смотрелся молодцом. Бодр, подтянут, в меру брутален. Шагал уверенно, оставляя за собой полы расстегнутой шинели, коротко отмахивал рукой, в которой нес фуражку.
– Рад вас видеть, Айдар Расимович! Как поживаете? Как семья, детки?
– Я, собственно… – Бекмуратов смутился и, кажется, искренне.
– Ладно, не тушуйтесь! Проходите! – предложил Генрих, отпуская гнев. – Садитесь вот, – указал он на кресло. – Налить вам коньяка?
– Спасибо, не надо! – покачал головой генерал. Он вошел в салон, но не сел, остался стоять. – Работать еще, а ночь коротка. Но я, собственно, о другом. Я чувствую себя крайне неловко, Генрих Романович, но Аллахом клянусь, не имел права говорить с вами на эту тему. Это не Лаговский! – поднял он руку, останавливая Генриха, который, впрочем, и не собирался Бекмуратова прерывать. – Он не знает, и Карварский не знал, а Иван Константинович настоятельно рекомендовал этот вопрос до времени не поднимать.