– Не крупное, – покачал головой Генрих. Ему казалось, он видит себя со стороны. Старый, усталый, израсходованный. – В том-то и дело, Наташа, что дельце-то вышло мелким, если правду сказать. Да и ужасов особых не случилось. Иван провел три дня взаперти – под домашним арестом, а не в крепости, – и вскорости вышел в отставку. – Звучало дико, но так все и случилось тогда, в тридцать девятом году. Впрочем…
«Вышел в отставку… Тогда казалось – катастрофа!»
– Большинство проходивших по делу офицеров… – Генрих закурил и чуть прикрыл глаза, он смотрел сейчас в прошлое. Все прочее отвлекало от рассказа. – Большинство проходивших по делу офицеров освободились из заключения в течение следующего месяца и тоже покинули армию. Без суда и без объяснений. Просто вышли в отставку после вдумчивых бесед с начальником Тайной канцелярии Акинфовым, – тогда канцелярия существовала еще на самом деле, – и все, собственно. Суду подверглись четыре молодых офицера – три поручика и штабс-капитан, обвиненные в «умысле на покушение и физическое устранение монарха». Их разжаловали и осудили на сроки от трех до десяти лет. Все они живы, Наташа. Вышли из тюрьмы досрочно по различным амнистиям или даже по личному помилованию, как Еровицкий. И при этом ни тогда, ни после никаких официальных сообщений о следствии, суде и поспешном выходе в отставку нескольких десятков столичных офицеров сделано не было. Разве что про осужденных имеется несколько кратких публикаций в прессе, я это позже выяснял, но ты же знаешь, подобного рода дел и всегда хватает. Никакого особого общественного интереса они не представляют, хотя об этом случае слухи, разумеется, ходили. Все-таки в деле участвовали сплошь отпрыски хороших фамилий. Понимаешь, о чем я?
– Нет, не понимаю! – Наталья достала, было, папиросу, но закуривать не стала, отложила в сторону. – Все это я и без тебя узнала.
– Циркуляр за номером 273/44? – Ну, что ж, этого и следовало ожидать, коли уж они с Ольгой «закопали томагавки».
– Да, Ольга меня просветила, хотя там и пожестче все изложено. Не понимаю одного, если все так ужасно, отчего всех остальных отпустили?
– Оттого, наверное, что почти сразу разобрались, ничего, кроме пьяной болтовни, за обвинениями в заговоре не стоит.
– Так это была всего лишь болтовня?
– Если честно, то да, – кивнул Генрих. Ему лень было вспоминать те годы, да и не интересно, как только что выяснилось, но он сам предложил разговор начистоту. – Не было там ничего эдакого, во всяком случае, ничего из ряда вон выходящего. Непопулярное царствование, этим все сказано.
– Но тебя все-таки осудили на пожизненную каторгу. За что?
– За подготовку государственного переворота.
– Чушь какая-то! – возразила Наталья. – Ты же только что сказал… Постой, твое дело было выведено в особое производство, так?
– Верно.
– Почему?
– А если неизвестно?
– Похоже на театр абсурда! И ведь ты не лишь бы кто, в то царствование твой титул дорогого стоил!
– Мой титул, баронесса, и в это царствование немало значит! – Как выяснялось, он ошибался на свой счет, и гораздо сильнее, чем хотелось бы признать. Не равнодушен, и отстраненность, похоже, напускная. – Но ты права, Наташа, именно так! Театр абсурда. Ты читала Кафку? Верно, читала, он в России тоже, кажется, популярен… Я сидел в камере, в подземельях Черемного замка. Старые казематы, холодно, сыро, почти все время темно. На руках и ногах кандалы. Один, оставленный всеми… Во всяком случае, так мне тогда казалось. Ни посетителей, ни прогулок, ни товарищей по несчастью. В голову лезло всякое. Мерещились ужасы. Жена, дочь, Иван… А потом Сергей Владимирович – а со мной говорил один Акинфов – упомянул вскользь, что Иван вышел в отставку… Отставка… Я чуть не разрыдался, даже сейчас слезы в глазах…
«Значит, я должен был понять… А ты, каковы твои обязательства, Иван?»
– Затем суд. Не поверишь, он длился не более пяти минут. Чрезвычайный трибунал, сенаторы Осокин, Строганов и фон Дортезен. Все трое глубокие старики, в глазах ни жизни, ни жалости. Обвинения… Их зачитал мне секретарь… Я их намедни перечитал… Что тебе сказать, Тата? На тебе и то меньше вин… Измена, заговор с целью государственного переворота, злоумышление на жизнь его императорского величества… В общем, полный набор. Вполне хватало на повешение, ну, или расстрел, если иметь в виду мое звание и титул… Приговорили, однако, к бессрочной каторге. Разжаловать, лишить прав, приговорить к каторжным работам. Вот так.
– Князя Степняка-Казареева?
– Нет, – усмехнулся Генрих, вспомнив тогдашнее свое изумление. – Наказанию подвергся некто Шершнев. На этом все они стояли твердо. Негоже, мол, марать столь славную фамилию. Так что Шершнев, Тата. Поэтому и церемонию разжалования устроили в полку. Я же там служил, и именно под фамилией Шершнев.