«В кого?! – возмутился он собственной наивности. – В меня?! Экий вы, батенька, романтик! Ей-богу, идиот!»
– Ей что-нибудь грозило?
Ну, вот, а теперь Наталья пыталась найти Ларисе оправдание. Вполне легитимная попытка, к слову сказать. Он и сам первым делом подумал…
– Я думал, что грозит, – сказал Генрих вслух, – но все равно, был… Как бы это сказать мягче? Огорчен? Да, пожалуй. Но не в этом дело. Буквально в тот же день – совпадение или нет, не знаю до сих пор – ко мне подошел один уголовник и передал письмо с воли. Его за большие деньги переслал мне прямо на этап единственный остававшийся у меня настоящий друг.
– Здравствуйте, Генрих! Вася просил кланяться!
– Иван?
– Нет! – покачал головой Генрих. – Не Иван. Но имя этого человека мы называть вслух не станем. Сама знаешь, есть вещи, для которых нет срока давности. Слушай дальше, и все поймешь. Так вот письмо… Весьма сдержанное, следует отметить. Осторожное. Написанное так, что попади оно в чужие руки, не вдруг поймешь даже, кто его писал, мужчина или женщина. Но дело не в форме, а в содержании. Из письма я узнал, что император сильно гневается и никого не хочет даже слушать. Заступников моих гонит прочь, а такие, к слову, нашлись. Немного, но были. И одной из них, как и следовало ожидать, оказалась моя покойная матушка. Он ее выгнал прямо из-за праздничного стола. Отмечали Рождество… Говорят, вел себя по-хамски… Но это уже совсем другая история. Друзья мои – многочисленные, как мне помнилось, – ничем себя, однако, в создавшейся ситуации не проявили. Притихли даже те, кто не в опале, кое-кто съехал на воды или в дальние имения. Иван подался от греха подальше в Баден-Баден. Что же касается моей жены, то по уверению автора письма, развод был необходим, чтобы выйти замуж за Берга, а Федор, просто чтобы ты оценила ситуацию, являлся начальником штаба моей бригады и по совместительству старинным другом…
– Вот же б…дь!
– Весьма меткое выражение! – зло усмехнулся Генрих, бессильный унять не на шутку разгулявшиеся чувства. – Причем Федору даже более подходит, чем Ларисе. Ну, если, разумеется, знать этимологию. Ты ведь знаешь?
– Обманщик, – кивнула Наталья, сразу же, по видимости, взяв себя в руки. – Вор, еретик…
– Ну, где-то так, – согласился Генрих и посмотрел в окно, там вовсю разгорался рассвет. – А еще через пару месяцев – и уже на каторге – пришел ко мне совсем другой человек. На этот раз мой друг пошел куда дальше моральной поддержки.
– Здравствуйте, Генрих! Вася просил кланяться!
– Он организовал мне побег. Очень оперативно, следует заметить. Буквально на ходу. Но подготовились не абы как. План был продуманный. Организация на «ять». И то сказать, человек этот – и сам в прошлом боевой офицер – знал, на что идет. На такое, учти, и за деньги мало кто подпишется. Побег с каторги для государственного преступника… Полагаю, ты это можешь оценить. Однако он, этот бывший офицер, решился, взялся за дело и не подвел. Побег удался, хотя и вышел кровавым, хуже некуда. Все, что могло пойти не так, так и пошло. Если бы не наша отчаянная решительность – а отступать нам обоим, ему и мне, было некуда – никогда бы не прорвались. Однако ушли. Добрались до китайской границы, и «ауфидерзейн, любимая родина» – стал я в тридцать лет не маршалом, как мечталось, не Евгением Савойским, если понимаешь, о чем речь, а изгнанником, и дорога мне была или спиться, или в наемники. Решил, что кондотьером быть лучше, чем алкоголиком, да и жалеть уже было не о чем после всего, что случилось и… и не случилось. Вот, собственно, и все.
– Но…
– Я помню, – Генрих обещал «внести ясность» и слово сдержит. Внесет. Не полную, допустим, ясность, поскольку есть предел любой откровенности, но кое-что все-таки сказать следовало.
– Через несколько лет, – он рассказывал и сам дивился тому, что все это произошло на самом деле и случилось именно с ним, а не с героем какого-нибудь романа, – я уже в Швейцарии обосновался и фамилию себе выдумал пристойную… В общем, мой друг, тот самый инкогнито… Он как раз путешествовал по Европе, и мы встретились в Люцерне. Не случайно, как ты понимаешь, и весьма конспиративно. С оглядкой, как говорится. Однако главное – встреча. Столько лет не виделись, наговориться, представь, не могли, а времени – в обрез…
Слезы текли по ее щекам, не переставая. Она хлюпала носом, кривила губы. Невыплаканные слезы, не разразившиеся рыдания лежали на ее сердце тяжелым грузом. Много лет. Полжизни…
– Н-да… – Генрих отогнал воспоминание и вернулся к действительности. – И вот тогда я узнал вторую версию событий, не страшную, а мерзкую.