- У индуистов тоже их немало, но я слава Будде буддист.
- Я тоже буддист одиночка. Вот и ищу здесь баньян во славу всех святых... Слава святым! Будда навеки!
- О, как вы точно сказали! Честное слово, это стоит денежной благодарности. Но у меня с собой нет рупий. Гривнами примите благодарность?
- О чем говорим? Слава святым! Будда навеки!
Жена выходит из храма, оборачивается на входную дверь церкви и осеняет себя крестом.
Где-то в небе над древним киевским храмом улыбается из вечности Будда.
Слава святым! Будда навеки!
Мы устремляемся на Андреевский спуск пить кофе с "наполеоном".
Пирожным таким киевским... Кейком которое называется.
- Сake pie Napoleon for ever!
* * *
My wife is going to the Michael's church to pray.
I do stay alone. I want to get air by the golden-domed Cathedral.
The Hindu approaches and politely asks:
"Excuse me, mister, is the St. Andreu Church?"
- No, it is St. Michael's Golden-domed Cathedral.
- So is not the Kiev-Pechrska Lavra?
- No, I tell you, the cathedral. Not even the church. In addition to the golden bath for God, there are also baths for the family of St. Prince Vladimir, his daughters and and other holy and blessed. We have a lot of them.
- Hindus also have a lot of them, but I glory Buddha Buddhist.
"I'm a Buddhist myself." So I'm looking for a banyan here for the glory of all the saints ... Glory to the saints! Buddha forever!
"Oh, how exactly you said it!" Honestly, it's worth the monetary gratitude. But I do not have rupees with me. Grivna accept gratitude?
"What are we talking about?" Glory to the saints! Buddha forever!
The wife leaves the temple, turns to the front door of the church and crosses herself.
Somewhere in the sky above the ancient Kiev temple, Buddha smiles from eternity.
Glory to the saints! Buddha forever!
We rush to Andrew's to drink coffee with Napoleon.
Pastry such Kiev ... Kake which called.
Сake pie Napoleon forever!
…Едем с супругой троллейбусом в Х-парк. Троллейбус аж колышется от избытка хриплых мало-женских звуков:
- Алла, Алла, завтра встречаемся в ф'осемь... Почему плохо слышишь - в ф'осемь в ф'осемь в ф'осемь!.. Услыхала? А ты говоришь - ф семь, ф семь... Софсем офигела?!
…За соседним столиком в Х-парке:
- Пока ты, П-пруня, трусы покупал - боксерки, я за тех же денег квартирку срубил. Сейчас у тебя только трусы и остались, а на мне квартира висит с кредитом на полсотни алюминиевых байков. А это тебе не алюминиевые огурцы, А к боксеркам даже подсобки не пришьёшь. Здесь еще те труселя надо... Может быть, я таких за жизнь не сносил. Но у меня дом и семья, а у тебя и по сих боксерки фирмовые «Адидас» в голове... Привет, бундесам - на целую квартирку они тебя одними труселями фирмовыми выставили.
- Алла, Алла, так в феле квартирку фроси! Фросишь, фросишь? А то мне ни себя, ни сынку девать некуда. Ты ж тетка ему, Алла! Почему плохо слышишь? Какие деньги?! Найду я... Но не сейчас... Фоберу и найду.... Фука!
…Страх - арапник. Иной человек с наброшенными арапниками - по рукам и ногам. За каждым страхом предощущение боли. Значит боль - оружие страха. Его пыточное орудие. Его жесточайший антигуманный инструментарий. Неизбежно однажды сесть и нарисовать карту страха. Страх не может быть всеобъемливающим. Страх всегда: от сих - по сих. Если позволять себе окунаться всё в новые и новые страхи, не освобождаясь от старых, можно однажды попасть в некую безысходную удавку.
Поэтому, почему бы по вечерам не рисовать разноцветными фломастерами границы страхов и хотя бы только мысленно, теоретически отыскивать слабые места. Такие слабые места есть в каждой отдельной удавке, но только не во всех их сразу.
Детство открывалось ночными полетами над ромашковыми полями. Я просто сидел в пространстве над бескрайнем цветочным ковром, не ощущая даже мельчайших симптомов возможного вдруг падения. В руках у меня непременно был жезл самой незамысловатой цилиндрической формы, скорее всего с бело-металлическим блеском и не было цели.
Я парил в пространстве бесцельно и много, пока не почувствовал, что скоро эти пролеты над Парадизом внезапно прервутся. Я ещё не знал, отчего это произойдет, но в голограмме счастья стали проявляться битые кластера некой липкой и вязкой будущей несвободы. Это не была кровавая липкость, но уж точно в ней обнаруживалась не по возрасту соленость некого странного пота, как будто кто-то сватал меня в галерные вёсельники. Полугребцы, полувисельники... Я сидел по левому борту. Прикованный и потный, а надо мной вздымал хлыст кучерявый коричневый раб.
Позже уже били смертным боем самого кучерявого шоколадного негра. Били на хлопковой плантации где-то на юге. И боль ссыльного раба была просто невыносимо ужасной. Другие рабы поговаривали, что именно этого сволокли со своей древней галеры некие древние страдальцы и вышвырнули через разрыв времени на хлопковую плантацию.