Вот такой я неизвестный здесь, пардоньте, дамы и господа! Молчание ягнят порождает матерых волков! А то, что случилось, как и всегда - за кадром! Об этом я подробно напишу позже.
8.
Октябрьская баркарола. Холодно. Замерзание. Один давнишний литприятель, уважаемый по жизни, два года назад публикует фотографии пишущей западной братии - усы, бороды, усища, бороденки...
Фиксаторы жизни, наблюдающие за фрикциями и фракциями, фрустрация и инкрустациями... Не вопрос, сами не живут или слабо живут, жизнь сквозь себя процеживая сквозь винное сусло. Такой себе литературный сквож. Вместо катания парковых шаров, перебирание шариков под брюшной аркой. Такой он нынче писательский аркан.
Никто не главный, все на равных, почти все отморожены жизнью до белесых бровей. У кого бровушки стрижены, у кого чесаны - по-совьи горгульей. Ожидать от них прямо сейчас ценный продукт очевидно не стоит. Они в процессе. Но когда станут отходить в Лету - станут в качестве прошлых активов являть архивы. Каждый из них только и мечтает: покопаться бы... Только не в своем, а в сопричастном... Эне бене ряба - квинтер ПРИНТЕР жаба. Отрубить принтера! Читать и только читать, не шурша при перелистывании неистово!
Год назад в сентябре в очередной раз окрестная жизнь просела: солгали не единожды депутаты, прогоношились чиновники, вышли на дембель ветераны АТО. У кого вышел срок. Пенсий на достойное дожитие нет, сборная по биатлону зашла на снайперские позиции. И это можно понять. Но чья и в каком составе. Репортеры чешут репы и микшируют полуправды. Толку от них без реальной пенсионной поддержки немного. Не писать, не дышать... Одно разве - чесаться и чесать отсюда подальше.
Сама Литература - это просто Игра страстного Разума, а вот то, что происходит затем - это просто Игра пылкого Воображения.
Духовная Украина повергла в сентябрьский ужас. Обещал справиться с собой в октябре. Вижу последнюю главу до последней буковки радости, но слезы от ужаса воровской реальности просто захлестывают.
Ладно, переживу или переживем вместе - я и мои читатели. Потому что другой Украины у нас нет, и, как видно, пока еще не предвидится... Идет агония воровского олигархата. А это надолго...
Когда-то я написал запрещенный на полном серьезе роман "Октябрь - месяц менял". Обещаю, когда-нибудь и его допишу. А пока - невероятно тяжело... Стыдно и тяжело, больно и тяжело, но уже не гадко. Выход есть... Где-то там, за последним поворотом несчастий...
Далее для тех, кто следит за моей лайф-стори... Я продолжаю крапать свои мемуары:
Библейская ненависть в рефлексиях бездонного страшного тоталитарного прошлого очевидного... И вот мы все их помаленечку выгружаем в наш внешне новый, но еще более хрупкий и ранимый мир. Такие рефлексии на водоразделе времен и эпох - так было так будет до полного исхода людей с лика земного... И это уже даже не дико, а грустно.
В моем интернатовском детстве у меня были детские клички: Шкида, Крот. Профессором меня звала в интернате только классная дама - тетя Стерва: холенная начитанная антисемитка... что удивительно. Подтвердят одноклассники - они у меня в друзьях на ФБ! Почему? Антисемитами до крови были украинские дети, но никогда не взрослые! Поэтому интернатовский антисемитизм воспринимался мной, как особая детская болезнь. А тут целая наглая взрослая тетка - туда же! Вот и получила от меня погоняло досмертное - целый класс принял(!): тетя Стерва. С ним и перешла в мир иной в 76 лет.
А вот иным украинским учителям низкий земной поклон. Они оставались людьми. Это правда! Уже после интерната я пошел работать учеником электромонтера на киевскую междугороднюю телефонную станцию. И здесь я впервые повстречал бурсаков из КДУ им. Т.Г.Шевченко с киевского заочного философского факультета - они много пили, много читали, работали сварщиками, слесарями и аккумуляторщиками, и заразили меня азами мировой философии, о которой до 17 лет я - интернатовец сном духом не ведал! С тех пор философы годами преследовали меня. Великие пьяные или безвольно сердечные люди. Даже литературый пан Фобиан,"Лебедына зграя" В.Земляк.
Тётя Стерва прошла все круги отведенного ей совкового ада, в том числе, между тем, изводя своего сельского мужа до белой горячки, и безответно и горько сама страдая от этого.
Сильная духом, она, тем не менее, стада давать себя периодически избивать, стоически наблюдая как мужний гнев внезапно перерастал в физические действия направленные против её собственной сущности.
Именно одно из таких избиений привело её к срыву беременности, и ей не пришлось пройти через криминальный аборт, потому что в послевоенные годы были запрещены любые аборты. Это безумие стали отменять только в хрущевскую оттепель, в первой половине шестидесятых. И то не везде.