Когда взвалили медведя на сани, Пересвет шепнул Якову:
— Не прыгай как клзёл... Уймись!
Яков обидчиво поджал губы, но потушил радостный огонёк в глазах, отошёл в сторону, вытер снегом нож и спрятал его под одежду. Когда вернулся к саням, Бренк молча пожал ему локоть и горячо прошептал:
— Помнишь, нам начальник сторо́жи говорил о человеке верхом на медведе, которого видели в шайке ордынских разбойников. Теперь ты понимаешь, кого мы порешили?.. Разведчика ихнего, я так полагаю... Мы потом об этом Дмитрию Ивановичу скажем. Да он и сам, наверное, знает, кто на нас напасть собирался... Спасибо тебе, Яков Ослябя...
Ветки орешника, доселе подпиравшие шею Ефима Дубка, вдруг подломились, и голова сильно запрокинулась на снег, обнажив ключицу. И на ней увидел великий князь розовую, похожую на клубничку родинку, которую он видел не раз у начальника каменотёсов, поднимаясь на белые кремлёвские стены... На миг подумал: уж не сам ли Ефим Дубок мёртвый лежит перед ним?.. Да с чего бы великому каменотёсу вздумалось по диким лесам на медведе ездить?! Да в ордынской шайке обитаться... Приметы-то, сказанные начальником сторожи, совпадают. Значит, это тот человек, медвежий верховой... А Ефим Дубок, которого, чай, щедро наградил Боброк, живёт теперь в довольстве и тепле, окружённый ребятнёй и счастливой хозяйкой... «Надо будет отыскать его да посоветоваться насчёт каменной пристройки к церкви Николы Гостунского...» — даже сейчас с почтением подумал Дмитрий Иванович о великом каменотёсе Ефиме Дубке, не ведая того, что он-то и лежит перед ним с пробитой шеей и раскинутыми, некогда сильными руками, которые искусно могли держать мастерок и меч...
19. ОТШЕЛЬНИК
Освежевали зверя, всё-таки не преминули пошутить насчёт волчьего воротника и медвежьей шубы великому князю, за что Яков и на этот раз получил благодарность от Дмитрия Ивановича, уложили юрту, собрали вещи и покатили в сторону Лихарёвского городища, намереваясь вернуться в Москву по Дону, через Куликово поле.
А когда до городища оставалось вёрст семь, Дмитрий Иванович, привлечённый равнинной местностью, приказал остановиться, вышел из саней, повёл руками по сторонам и, обернувшись к Якову, сказал торжественно:
— Во славу отца Родиона, послужившего мне немало и имеющего сына, который уже служит мне верой и правдой, повелю я по приезде в Москву построить на этом месте селение... Во славу Ослябову!
При этих словах Пересвет оглянулся на Якова, и тот, спрыгнув с саней, выпрямился во весь рост и со всего маху бухнулся перед великим князем на колени:
— Спасибо, Дмитрий Иванович!
Московский князь, являя собой милость сейчас не только к сыну Родиона, но, казалось, ко всему миру, рассмеялся весело:
— Встань, инок... — превращая страстный искренний порыв Якова в шутку, добавил: — Никак рано кланяешься — ещё солнце не взошло. А как брызнут яркие лучи и побегут по земле нашей, мы светилу вместе поклонимся...
Все засмеялись тоже. Пересвет хлестнул лошадей.
Когда золотые лучи Ярилы разбежались по земле, окрашивая снег на деревьях и на холмах в цвет лисьего пушистого хвоста, княжеские люди уже подъезжали к городищу.
Стоящее на высоком холме, оно имело хорошую круговую естественную защиту: с запада — река Вёрда и огромное Козье болото, с севера — река Калика, а с юга и юго-востока — река Песоченка. К тому же городище было обнесено бревенчатым срубом в восемь метров высотой и окружено земляным валом.
— Не только от набегов ордынцев, княже, эта крепость построена, но и от разбойных людей, — пояснил Пересвет. — Скопищем они здесь обитают... Оттого зовут Лихаревское городище ещё и Скопинским...
— Ведомо, — ответил Дмитрий, прислушиваясь к крикам и ударам била о звонкий предмет за бревенчатыми стенами городища.
Вдруг распахнулись ворота и навстречу княжескому конному санному обозу вывалилась странная процессия. Впереди несколько женщин, до наготы раздетых, босиком, с распущенными волосами, которые густыми волнами спадали на лицо, грудь и плечи. Одна из женщин, запряжённая в соху, волочила её по снегу и в руках несла зажжённый фонарь. Сзади тёмной массой двигались мужчины, вооружённые цепами, граблями, топорами. Они кричали, визжали, колотили в бубны, барабаны, в железные пластины, кривлялись телами, потрясая руками. Можно было разобрать лишь отдельные слова: