...В электричке поросёнок, которого дочь назвала по знаемой только ею ассоциации Рудькой, нам особых хлопот не доставил; почему-то на её коленях в спортивной сумке он сидел смирно.
За Мытищами пошли рощи. Деревья стояли в золотом осеннем убранстве, а даль полей была грустна и одинока...
Поросёнок заснул, и дочь, убаюканная монотонным стуком колёс и покачиванием вагона, тоже заснула. Я легонько взял спортивную сумку к себе, а Силуян, наклонившись ко мне, доверительно сообщил:
— А я ведь посох-то Пересвета снова руками трогал...
— Да ну?! — искренне удивился.
— Как ты мне позвонил и сказал, что нашёлся он, посох, я от радости, веришь, по избе вприсядку прошёлся... Радость-то, радость в сердце! А почему, ответь, какая-то тревожная радость?.. Вот так бывает. Собрался я и — в Рязань! Захожу в музей, гляжу: под стеклом лежит он, родимый, сразу узнал. Из яблони. Ещё подумал, что же так дерево веками держится?.. Не иначе монахи его каким-то раствором пропитали... Прошу работницу музея: «Дайте подержать посох, погладить...» А о том, чтобы погрызть маленько, постеснялся сказать... Зубами маюсь... «Экспонаты руками трогать нельзя!» — отвечает. Молю: «Дайте». И снова как напильником по металлу: «Нельзя!» А ты в письме писал о Челяпове, я — к нему, да и рассказал, кто я и откуда, на тебя сослался. Он усадил меня, с час расспрашивал о монастыре, о посохе, когда взят был из монастыря... А теперь он в музее числится под номером, — Силуян полез в карман, вытащил шикарную записную книжку с металлическим обрезом и заглянул в неё, — под номером 3888... Да и сам писал об этом. А книжицу эту мне Виктор Челяпов подарил. Уважительный человек, умный... И сказал: «Что-нибудь интересное вспомнишь — запиши». Да покуда ничего не записал... Интересное вспомню, сяду за стол, возьму в руки карандаш или ручку, а записать не могу. Видать, не простое это дело — писать... А как же ты-то? Уж сколько времени прошло, как мы впервой заговорили о посохе Пересвета, а книжки про это нету...
— Силуян Петрович, ты же сам убедился, что писать — не простое дело.
— Так-то оно так. Но смотри, чтоб не опередил тебя кто-нибудь. А?..
— Постараюсь.
Электричка пошла в гору, замедлила бег, взобралась на мост через неширокую речку, далеко внизу разлившуюся на несколько рукавов, которые терялись в берёзовых рощах. Да, конечно же эта речка со своими рукавами была и шестьсот лет назад, — только тогда полнилась многоводьем и, как явствует из «Жития Сергия Радонежского», на месте берёзовых рощ стояли густые непроходимые леса... И едучи из Троицкой обители, великий московский князь, князь Владимир, Пересвет и Ослябя, переправляясь через эту речку, оборотились на восток, откуда, как и сейчас, поднималось солнце... Оно заиграло на боевых доспехах князей, осветило неулыбчивое лицо инока Александра. А сейчас солнце кинуло свой свет в стёкла электрички, на лицо спящей дочери, на ясный лоб Силуяна, засветилось в его серых добрых глазах.
«И это солнце, и эти лучи, и та же река, только иные люди. А память?.. Живёт она в людях. Она как мост от одних поколений к другим... Как дорога вечности... Покуда жив хоть один человек...»
Эти мысли как-то внезапно пришли и ушли, но им суждено было повториться в моём сознании в Троице-Сергиевой лавре.
Конечно, поросёнку тётя Марфа обрадовалась, а ещё больше — внучатой племяннице. Перед тем как поцеловать её, она подозрительно посмотрела на Силуяна, отчего я громко рассмеялся и привёл в смущение тётку... Потом она хотела усадить нас за стол, попотчевать разносолами, коих в отличие от наших, столичных, было у неё в изобилии.
— Нет, нет, — сразу отказался Силуян, — я только после обедни.
— После обедни так после обедни, — согласилась с ним тётка, но, обращаясь ко мне с дочерью, стала настаивать: — Он-то — верующий! А вы бы садились да и поели.
— Может, мы тоже верующие... Правда? — спросил я в шутку у дочери.
Та, глупышка, согласно кивнула. Есть ей не хотелось — у вокзала она успела слопать несколько пирожков с капустой...
Силуян поглядывал в окно. Отсюда, из дома, стоящего на высоком берегу реки Ганчуры, хорошо видно, как плавают будто в небесном аквариуме купола лавры, плавают на разных высотах и на равном удалении друг от друга.
— Ну мы пойдём, — сказал я, вставая.
— И я с вами! — заявила дочь.
Тётка стала уговаривать её остаться, но не тут-то было: красота куполов, видно, подействовала и на детское воображение.
— Пусть идёт! — решительно заявил Силуян, и мы пошли.