— Покорми меня и дай отдохнуть, отец Василий. С темнотой уйду. Навсегда отсюда уйду.— Он медленно встал, взял отца Василия за бороду, резко развернул к образам в углу и вдруг, как-то хитро улыбнувшись, спокойно сказал:
— Не вздумай взять грех на душу. Продашь меня — лютой платой отделаешься.
Отец Василий долго крестился, проводив бывшего дьяка в пустующую монашескую комнатушку. Слышно было, как тот громко чавкал, с жадностью набросившись на еду. Вскоре умолк и захрапел.
Отцу Василию вспомнился рассказ старосты церковного црихода, где служил отец Иннокентий, как Хрисанф с вооруженным бандитом увел батюшку из храма, а утром нашли того со стариком Андроном казненными у ветряка. И можно было бы снять зверскую вину с Хрисанфа — скорее всего так оно и было бы, грех свалили бы на изощренную в пытках голову Кушака, если бы не оказались Свидетели, слышавшие предсмертные слова старого Андрона: «Хрисанф зарезал... обоих Хрисанф».
Стоило ему вспомнить короткую подробность гибели отца Иннокентия, как он тут же пожелал заслуженной кары бандиту. Подумал: послать бы кого за милицией. Но кого? Попадью силком не заставишь. Прислужница же Фроська не надёжна. И тут вдруг заметил забытую ею на лавке, в углу, бельевую веревку.
Отец Василий осторожно открыл из кухни дверь в комнаты, чтобы лучше слышать храп бандита — так ему было спокойнее. В сознании заговорило мстительное: «Кровопийца ненасытный, суд правый сотворить помогу над тобой. Прости меня, господи, не сочти прегрешенными порывы возмущения злом-насилием. Аминь!» И отец Василий, выглянув в окно и увидев опустевшую улицу, убрал с глаз веревку: «А что, если со мной они потом, как с отцом Иннокентием, взрежут, как арбуз». Однако намерение во что бы то ни стало не дать уйти Хрисанфу если не из дома, то из села, все же брало верх. И он решил сам все обговорить с милицией, чтобы взяли Хрисанфа с темнотой подальше от его дома. И понадеялся: «Пусть сами сообразят, по-тихому чтоб все было. Ни к чему мне показ. Во вред может выйти».
8
Чурин предположить не мог, чтобы его усталый гость до света не сомкнул глаз. Притворяясь спящим, он Даже не перевернулся на другой бок. И никто не узнал бы об этом, если бы Угар, завтракая, не признался:
— Мерещилось мне, Анатолий Яковлевич, будто вы за мною наблюдаете с пистолетом в руке, ждете, не поползу ли к вам. Такая вот дурь запала в голову. Дико, скажете.
— Нет, не скажу. Обыкновенные человеческие условия обострили чувства.
Жена Чурина сочла нужным поддержать разговор и по-женски мягко вставила:
— Прекрасных порывов ждет душа.
Угар отмахнулся.
— Каких уж там прекрасных, Тамара Михайловна, когда темнота на тебя пистолетом глядит. А может быть, все оттого, что не успеешь зенки продрать — рукой за пистолет хватаешься, спать ложишься, опять о нем думаешь. Разве это жизнь? — отмахнулся Лука и потянулся за едой рукой, но сдержал себя, живо взял вилку.
— Привык по-лесному: застругал ветку и тыкай в мясо или чего там горячее.
— Кто же вам готовит? Где? — проявила любопытство хозяйка. Но, заметив неодобрение на лице мужа, прервала расспросы. Да и гость не был расположен отвечать, произнес небрежно:
— Было бы из чего. Холуев хватит.
— А если не из чего?
— Такого не бывает. Достать надо, значит.
— Отнять у крестьянина, выходит,— пояснил Зурин жене.
Угар успел вставить:
— Не отнять, а воспользоваться поддержкой крестьян*
— Ничего себе поддержка! Вваливаются ночью в хату, требуют к такому-то числу заколоть кабана да еще нагло» приказывают столько-то колбасы дармоедам сделать.
Анатолий Яковлевич заметил, как гость отложил вилку, стушевался.
— Ну это вы бросьте, Лука Матвеевич. К присутствующим разговор не относится. Мы для того и встретились, чтобы не любезностями ласкать слух друг друга. А истина рождается где? В споре.
— Спорить я люблю,— принял пояснение Угар.
— Не будем устраивать, Лука Матвеевич, спор ради спора. Но вы меня очень даже рассердили вашим небрежным «холуев хватает». Это ведь о живых людях, тех, кто добывает для вас хлеб насущный.
— Вы считаете лучшим, чтобы я сам тащил кабана на своем горбу? — спросил Угар с хитроватым выражением на лице.
— А кто ж вы такой, чтобы за вас кто-то живот надрывал?! — Чурин взглянул на часы — до отхода поезда оставалось без малого два часа.
— Ничего с их горбом и животом не случится,— самодовольно парировал Угар.
— Тащить на горбу чужое, Лука Матвеевич, то есть отнятое у людей, само по себе плохо. И как можно так унизительно называть своих кормодобытчиков, без которых вы ничто, так сказать, человек без средств к существованию.