— Вы как хотите, а мне просто необходимо умыться, — говорит Ньевес, снова нарушая тишину. — Не могу я больше терпеть…
— Завтра мы все умоемся — в городе, — говорит Хинес после короткой паузы, — завтра мы все сделаем… Послушайте! Как ни крути, а попытаться надо было!
— Попытаться что?..
— Дойти до Сомонтано, Марибель, дойти до Сомонтано. — В голосе Хинеса звучат печаль и бесконечная усталость.
Мария, сидящая рядом с ним, кладет руку Хинесу на плечи, а потом медленно гладит ему затылок — очень незаметно и с подчеркнутой небрежностью играя его волосами.
— Да, только в городе тоже никого не будет.
Рука Марии замирает, а потом медленно и осторожно опускается вниз, не касаясь спины Хинеса. Но сказала это Ампаро, а вовсе не Хинес. Ее голос отчетливо прозвучал во мраке, и шел он откуда-то от самой земли. Лицо ее неразличимо в темноте, и, возможно, это обеспечивает ей своего рода преимущество — право безнаказанно высказывать то, что все остальные думают, но не отваживаются произнести вслух.
— Никого нет… никого нет — нигде. За целый день мы не видели ни души. А ведь по этой дороге, да еще в воскресенье, обычно проезжают сотни машин.
— Если никого нет в районе, по которому мы шли, — говорит Хинес, и голос его звучит так, словно ему с огромным трудом дается каждое слово, — это не значит…
— А машина, которая нам попалась? — не отстает Ампаро. — Она разбилась…
— Знаю, куда ты клонишь, но у нас нет ни малейших оснований утверждать, что авария случилась именно в тот миг, когда отключился свет.
— Пробоина совсем свежая, — уточняет Ибаньес. — На металле нет и следа ржавчины.
— И ключи были вставлены, — добавляет Ампаро. — Кто же оставляет ключи в машине?
— Ты притягиваешь доказательства за волосы… А доказательства… заранее принятой гипотезы всегда тенденциозны, — не сдается Хинес.
— Не морочь нам голову, — огрызается Ампаро. — Какие еще доказательства? Тут и так все ясно как день божий. Беда ведь не только в том, что нигде нет людей… Ты оглянись вокруг, посмотри, каким все стало. Посмотрите… посмотрите на звезды: они снова блестят так же… и сверчки… они никогда раньше так не трещали; они как будто знают…
— Пойми, сейчас не лучшее время для того, чтобы… чтобы делать выводы, — отвечает Хинес, уже едва сдерживаясь. — Мы все устали, день для всех был трудным. Сейчас, ночью, все рисуется в самом мрачном свете; завтра… завтра будет новый день. Мы пойдем… мы пойдем в город, в Сомонтано…
— Зачем? — не унимается Ампаро. — Чтобы убедиться, что и там никого нет?
— Да плевать мне на то, будет там кто или нет! — взрывается Хинес. — Там будет еда, будут вода, постели, бассейн — сейчас в любом самом занюханном поселке есть бассейн; будут велосипеды, сколько угодно велосипедов, будет… не знаю… будет обувной магазин, в конце-то концов. К тому же… Мы не можем знать наверняка, найдем там кого или нет!
Все молчат, включая Ампаро. Хинес снова начинает говорить, но на этот раз берет примирительный тон:
— Мы ведь понятия не имеем, каков масштаб этого… ни сколько оно продлится. У нас слишком мало информации.
— Хинес прав, — поддерживает его Мария. — Я как-то видела один фильм… так вот, люди там, те, что выжили, в конце концов убивают себя, потому что думают… а потом оказывается, рядом, совсем близко…
— Она… исчезла… Улетучилась.
— Ампаро! Прекрати, ради бога! — взывает к ней Хинес.
— Почему? Она права, — вмешивается Ньевес. — Зачем отрицать очевидное? Или…
— Да хотя бы затем, что среди нас есть люди, на которых это сильно подействовало, — перебивает ее Ибаньес, — и мы не знаем… и знать не можем, как…
Внезапно наступает тишина, и все взгляды мгновенно перелетают к Уго; но тот вроде бы даже не замечает, что стал центром внимания; застывшее на его лице угрюмое выражение за время разговора ничуть не изменилось. Та же гримаса сопровождала его в течение всего пути, а появилась она сразу после того, как он стряхнул с себя оторопь и удивление, вызванные исчезновением Ковы. Когда они шли, Уго не поддерживал беседы, он лишь очень коротко, отрывисто, с некоторой задержкой отвечал на вопросы, если кто к нему обращался. Он не стал есть, когда ему предложили что-то из их скромных припасов — черствый хлеб, галеты и кусок колбасы, с которыми остальные расправились прямо на ходу. Единственное, что он не забывал делать, так это лихорадочно курить — одну сигарету за другой, пока не опустела последняя пачка. Но как только сигареты закончились, он словно бы забыл про курение.