- А среди тех, кто был сегодня у вас?
- Большинство из них было бы шокировано, если бы им сказали, что они не христиане, и шокировано еще больше, если бы их попросили отдать половину своих богатств бедным. Такая просьба доказала бы только, что они всего лишь благодушные фарисеи или, вернее, саддукеи.
- Дядя Лоренс, а вы христианин?
- Нет, дорогая, скорее последователь Конфуция, который, как тебе известно, был просто философом-моралистом. Большая часть английской привилегированной касты - не христиане, а конфуцианцы: вера в предков и традицию, почтение к родителям, честность, сдержанность в обращении, мягкость с животными и с подчиненными, ненавязчивость в жизни и стойкость перед лицом болезни и смерти.
- Чего же еще желать? - спросила Динни, задумчиво наморщив носик. Пожалуй, одного - любви к прекрасному.
- Любви к прекрасному? Она зависит от темперамента.
- Но разве она не самое характерное, что отличает одного человека от других?
- Да, но независимо от его воли. Ты ведь не можешь заставить себя любить заход солнца.
- "Вы мудрец, дядя Лоренс, и взгляд ваш остер, племянница молвит ему". Пойду прогуляюсь и порастрясу свадебный пирог.
- А я останусь, Динни, и выпью шампанское.
Динни долго блуждала по улицам. Ходить одной было грустно. Но каштаны начинали серебриться, цветы в парке были прекрасны, озаренные закатом воды Серпентайна невозмутимы, и Динни отдалась своему чувству, а чувством этим была любовь.
VII
Вспоминая второй день, проведенный в Ричмонд-парке, Динни так и не могла понять, не выдала ли она себя раньше, чем он отрывисто бросил:
- Выйдете вы за меня, Динни, если придаете значение браку? У нее так перехватило дыхание, что она даже не пошевелилась и сидела, все больше бледнея; затем кровь бросилась ей в лицо.
- Зачем вы спрашиваете об этом? Вы же меня совсем не знаете.
- Вы - как Восток: его либо полюбишь с первого взгляда, либо никогда не полюбишь. И узнать его тоже нельзя.
Динни покачала головой:
- О, я совсем не таинственная.
- Я никогда не узнаю вас до конца. Вы непроницаемы, как фигуры на лестнице в Лувре. Я жду ответа, Динни.
Она вложила в его руку свою, кивнула и сказала:
- Мы, вероятно, поставили рекорд.
Его губы тут же прижались к ее губам, и, когда он отнял их, она лишилась чувств.
Поцелуй, бесспорно, явился наиболее примечательным событием в ее жизни, потому что, почти сразу же придя в себя, она сказала:
- Это лучшее, что ты мог сделать.
Если его лицо и раньше казалось ей необыкновенным, то каким же оно стало сейчас? Губы, обычно презрительно сжатые, полураскрылись и дрожали; глаза, устремленные на нее, блестели; он поднял руку, откинул волосы назад, и Динни впервые увидела скрытый ими небольшой шрам на лбу. Солнце, луна, звезды и все светила небесные остановились для них: они смотрели друг другу в лицо.
Наконец Динни сказала:
- Все правила нарушены, - не было ни ухаживания, ни даже обольщения.
Он рассмеялся и обнял ее. Девушка прошептала:
- "Так юные любовники сидели, в блаженство погрузясь". Бедная мама!
- Она милая женщина?
- Чудная! К счастью, влюблена в моего отца.
- Что представляет собою твой отец?
- Самый милый из всех известных мне генералов.
- А мой - затворник. Тебе не придется принимать его в расчет. Мой брат - осел; мать убежала, когда мне было три года; сестер у меня нет. Тебе будет трудно с таким бродягой и неудачником, как я.
- "Куда б ты ни пошел, я за тобой". По-моему, с дороги на нас смотрит какой-то старый джентльмен. Он напишет в газеты о безнравственных картинах, какие можно наблюдать в Ричмонд-парке.
- Охота тебе обращать внимание?
- Я и не обращаю. Такая минута бывает в жизни один раз. Я уж думала, что она для меня не наступит.
- Ты никого не любила? Она покачала головой.
- Как чудесно! Когда мы поженимся, Динни?
- А ты не находишь, что нам нужно сначала познакомиться домами?
- Полагаю, что да. Но твои не согласятся, чтобы ты вышла за меня.
- Конечно, юный сэр, - вы выше меня родом.
- Нельзя быть выше родом, чем семья, восходящая к двенадцатому веку. Мы восходим только к четырнадцатому. Дело в другом: я - кочевник и пишу язвительные стихи. Они поймут, что я увезу тебя на Восток. Кроме того, у меня всего полторы тысячи годовых и практически никаких надежд.
- Полторы тысячи в год! Отец сможет мне выделить только двести - как Клер.
- Ох, слава богу, что хоть твое состояние не будет препятствием! Динни повернулась к нему. В глазах ее светилось трогательное доверие.
- Уилфрид, я слышала, что ты якобы принял мусульманство. Для меня это не имеет значения.
- Но для твоей семьи будет иметь.
Лицо его исказилось и потемнело. Она обеими руками сжала его руку:
- Ты написал "Барса" о самом себе? Он попытался вырвать руку.
- Это так?
- Да. Дарфур, арабы - фанатики. Я отрекся, чтобы спасти свою шкуру. Теперь можешь прогнать меня.
Пустив в ход всю свою силу, Динни прижала его руку к груди:
- Что бы ты ни сделал, это неважно. Ты - это ты!
К испугу и в то же время облегчению девушки, он опустился на землю и зарылся лицом в ее колени.
- Родной мой! - прошептала Динни. Материнская нежность почти заглушила в ней другое, более пылкое и сладостное чувство. - Знает ли об этом еще кто-нибудь, кроме меня?
- На базарах известно, что я принял ислам; но предполагается, что добровольно.
- Я знаю, что есть вещи, за которые ты отдал бы жизнь. Этого достаточно, Уилфрид. Поцелуй меня!
День клонился к закату. Тени дубов доползли до поваленного ствола, на котором они сидели; четко очерченный край полосы солнечного света отступил за молодые папоротники; за кустами, осторожно пробираясь к оде, мелькнула лань. Сверкающее чистой синевой небо, где, предвещая погожее утро, плыли белые облака, повечерело; крепкий запах папоротников и цветущих каштанов медлительно пополз по земле; выпала роса. Густой живительный воздух, ярко-зеленая трава, голубая даль, ветвистые и неуклюжие в своей мощи дубы - это был самый английский из всех пейзажей, на фоне которых когда-либо происходили любовные свидания.
- Если мы еще немножко посидим здесь, я превращусь в настоящую девчонку-кокни, - объявила наконец Динни. - И кроме того, дорогой мой, "вечерняя роса уже ложится"...