Динни приехала с третьим. Она вышла из вагона с Фошем и сразу же попала в объятия Джин.
- Хэлло, вот и ты, дорогая! - поздоровалась та. - Новая собака?
- Да, и чудесная.
- Много у тебя вещей?
- Только то, что со мной. Бесполезно искать носильщика, - они вечно заняты с велосипедами.
- Я снесу.
- Ни в коем случае. Веди Фоша!
Оттащив чемодан и саквояж к машине, Динни спросила:
- Джин, не возражаешь, если я пройдусь полем? Фошу будет полезно, да и в поезде было душно. Я с удовольствием подышу запахом сена.
- Да, его еще не убрали. А я отвезу вещи и приготовлю чай.
Динни проводила Джин улыбкой, и всю дорогу до поместья ее невестка вспоминала эту улыбку и вполголоса отводила душу...
Динни вышла на полевую тропинку и спустила, Фоша с поводка. Он ринулся к живой изгороди, и девушка поняла, как ему не хватало зелени и простора. Деревенская собака! На минуту его деловитая радость отвлекла внимание девушки; затем мучительная и горькая боль вернулась снова. Динни позвала собаку и двинулась дальше. На первом из черрелских лугов сено еще не скопнили, и девушка прилегла на него. Как только она попадет домой, нужно будет следить за каждым словом и взглядом, без конца улыбаться и таиться! Ей отчаянно нужно хоть несколько минут передышки. Динни не плакала, а только приникла к усыпанной сеном земле, и солнце обжигало ей затылок. Она перевернулась на спину и посмотрела на небо. У нее не было никаких мыслей, - все растворилось в тоске об утраченном и невозвратимом. А над нею плыл сонный голос лета - гудение пчел, одуревших от жары и меда. Девушка скрестила руки и сдавила себе грудь, пытаясь заглушить сердечную боль. Если бы умереть здесь, сейчас, в разгар лета, под жужжание насекомых и пение жаворонков! Умереть и больше не испытывать боли! Динни долго лежала не шевелясь; наконец пес подошел к ней и лизнул в щеку. Пристыженная, она встала и стряхнула сено и травинки с платья и чулок.
Она прошла мимо старого Кысмета, перебралась через узенький, как ниточка, ручей и проникла в давно сбросивший с себя весенние чары сад, где пахло крапивой и старыми деревьями; оттуда, миновав цветник, добралась до каменной террасы. Один цветок магнолии уже распустился, но девушка не посмела понюхать его из боязни, что лимонно-медовый запах разбередит ее рану. Она подошла к балконной двери и заглянула внутрь.
Ее мать сидела с таким лицом, которое бывало у нее, по выражению
Динни, "в ожидании отца". Отец ее стоял с таким лицом, которое бывало у него "в ожидании мамы". Джин выглядела так, словно из-за угла вот-вот появится ее детеныш.
"И этот детеныш - я", - подумала Динни, перешагнула через порог и попросила:
- Мамочка, можно мне чаю? Вечером, когда все уже пожелали друг другу спокойной ночи, она снова спустилась вниз и вошла в кабинет генерала. Он сидел за письменным столом, держа карандаш и, видимо, обдумывая то, что написал. Девушка подкралась к отцу и прочла через его плечо:
"Продаются лошади:
1) Жеребец - гнедой, рост пятнадцать три четверти, десять лет, здоровый, красивый, выносливый, хорошо берет препятствия.
2) Кобыла - чалая, рост пятнадцать с четвертью, девять лет, послушная, годится под дамское седло, хорошо берет препятствия, отличная резвость.
Обращаться к владельцу, Кондафорд, Оскфордшир".
- М-м! - промычал сэр Конуэй и вычеркнул слова "отличная резвость".
Динни нагнулась и выхватила листок.
Генерал вздрогнул и повернул голову.
- Нет! - отчеканила Динни и разорвала объявление.
- Что ты! Нельзя же так! Я столько над ним просидел.
- Нет, папа, лошадей продать невозможно. Ты же без них пропадешь!
- Я должен их продать, Динни.
- Слышала. Мама мне сказала. Но в этом нет необходимости. Случайно мне досталась куча денег.
И девушка выложила на письменный стол отца так долго хранимые ею кредитки.
Генерал поднялся.
- Ни в коем случае! - запротестовал он. - Это очень благородно с твоей стороны, Динни, но ни в коем случае!
- Ты не имеешь права отказываться, папа. Позволь и мне сделать чтонибудь для Кондафорда. Мне их девать некуда, а тут как раз три сотни, которые, по словам мамы, тебе и нужны.
- Как некуда девать? Вздор, дорогая! Их тебе хватит на хорошее длительное путешествие.
- Не надо мне хорошего длительного путешествия! Я хочу остаться дома и помочь вам обоим.
Генерал пристально посмотрел ей в лицо.
- Мне стыдно их брать, - сознался он. - Я сам виноват, что не справился.
- Папа! Ты же никогда ничего на себя не тратишь!
- Просто не знаю, как это получается, - там мелочь, здесь мелочь, а глядишь, деньги и разошлись.
- Мы с тобой во всем разберемся и посмотрим, без чего можно обойтись.
- Самое ужасное, что в запасе ничего нет и все расходы приходится покрывать только за счет поступлений. Страховка стоит дорого, государственные и местные налоги растут, а доходы падают.
- Я понимаю, это ужасно. Может быть, нам стоит разводить что-нибудь на продажу?
- Чтобы начать дело, нужны деньги. Конечно, в Лондоне, Челтенхеме или за границей мы прожили бы безбедно. Вся беда - поместье и прислуга.
- Бросить Кондафорд? О нет! Кроме того, кому он нужен? Несмотря на твои усилия, мы здесь все равно отстали от века.
- Конечно, отстали.
- Мы никому не можем предложить, не краснея, это "уютное гнездышко". Люди не обязаны платить за чужих предков.
Генерал отвел глаза:
- Честно скажу. Динни, я устал от бесконечной ответственности. Я терпеть не могу думать о деньгах, подкручивать гайку то здесь, то там и ломать себе голову, удастся ли свести концы с концами. Но ты же сама сказала - продажа исключается. Сдать? А кто снимет? Кондафорд не превратишь в школу для мальчиков, сельский клуб или психиатрическую лечебницу. А на что еще в наше время годится загородный дом? Твой дядя Лайонел единственный из нас, у кого есть деньги. Может быть, он купит его, чтобы проводить здесь конец недели?
- Нет, папа, нет! Будем держаться за Кондафорд. Я уверена, как-нибудь извернемся. Давай я займусь подкручиванием гаек. А пока что ты должен взять вот это. Начало будет хорошее.
- Динни, я...
- Сделай мне удовольствие, дорогой! Генерал притянул дочь к себе.