Ни за какие коврижки.
Тогда молчи в тряпочку.
Во всяком случае мог бы прийти.
Попроси у него фото.
Раз он тебе так нравится.
И ему достается.
Не бойсь.
Я ему не завидую.
Тогда айда перекинемся в семерку.
Какой это болван написал в сортире?
А чего там?
Ступай погляди!
Славик был уже за дверью, когда услыхал: Наверняка он. Все его штучки. А кто-то спросил: А что там в сортире?
Ступай погляди!
Когда в два часа ночи остановился круг, по всему цеху прокатился какой-то нервный, беспокойный гул. Люди высыпали на освещенный забетонированный двор, поток увлек и Славика. Кто-то сказал — погиб блондинчик. Один Славик знал, хотя другие тоже догадывались, как обстояло дело с увечьем блондинчика, из-за чего его сняли с конвейера и перевели на склад. Теперь он грузил в машину коробки с ботинками и отвозил на станцию, где их перегружали в вагоны. Только ему, Славику, признался блондинчик, что отсек себе указательный палец нарочно. Светясь радостью, что отделался от круга, он сидел в кузове на груде коробок, покуривал и весело покрикивал, а машина меж тем мчалась в ближний городок на железнодорожную станцию. В руке он держал веревку, привязанную другим концом к запястью шофера, — в случае опасности можно было потянуть за веревку. Называлось это «телефон». Но неожиданно «телефон» отказал. Мертвенно бледный шофер истерически выкрикивал: Ничего… вот так, здесь… вот к руке… здесь веревка была привязана, и ничего я не почувствовал. Должно, застряла между бортом и коробкой и перетерлась… Коробки, должно, стали валиться сверху, он, должно, дергал, а я ничего не почувствовал, пока вся груда не рухнула вместе с ним… Я только тогда заметил, когда все уже на земле было. Мозг на дороге… я не виноват, хороший был хлопец, никто тут не виноват, никто не виноват, никто… повторял он свой некролог, остолбенело качая головой.
Люди группками расходились — кто в буфет, кто в раздевалку; двор опустел. Дул холодный ветер и бешеной круговертью вздымал с земли раскиданные листы бумаги. На небе вспыхивали звезды.
Ему не хотелось есть, не хотелось ни пива, ни горячего чаю. Он пошел на зады, туда, где во тьме вырисовывались очертания низких прямоугольных складов, сел на перевернутый ящик и закурил. Его трясло от холода.
Ну как, прохлаждаешься? — вывел его из оцепенения женский голос.
Это была она, красильщица подметок, Цибулёва Гита.
Подвинься-ка малость, она села возле него, прижавшись к нему теплым бедром, и стала есть хлеб с салом и луком. Лук одуряюще пахнул.
Тебе вроде холодно, она прижалась к нему еще теснее, бедняжечка, погладила его по голове.
Он раздраженно дернулся и вышиб у нее из руки хлеб.
Ты это чего брыкаешься? Лучше бы согрел меня. Не бойся, я тебе плохого не желаю. Ветрище здесь, пошли укроемся, она схватила его за руку и повела в закуток с подветренной стороны. Он шел за ней покорно — оцепенелый, не способный сопротивляться.
Так погибли блондинчик и невинность Славика. В одну и ту же ночь. Лучше об этом не думать. Вернемся к нашим корням.
Откуда мы вышли? Кто мы? Куда идем?
— Рабочие в бывшей Австро-Венгерской монархии не имели политического руководства и своей организации. Организация КПС[75] была основана в ноябре 1925 года. Первомайские торжества впервые отмечались у нас в 1927 году.
В 1926 году была построена государственная четырехлетняя школа. В 1927 году — налажено автобусное сообщение, через год — проведено электричество. В это время старостой на селе был Мартин Славик.
Вот здесь, дед, черным по белому, да, ты вошел в историю! Не отступился он от тебя. Жаль, что тебе не дано уже это прочесть, может, ты и простил бы ему хотя бы свою корчму. Но постой, вот еще тут:
— В период сельскохозяйственного кризиса (1929–1933) число безработных колебалось от 700 до 800 человек.
Нет, не о тебе, дед. Просто эта фраза следует сразу же после твоего имени, и читателя это может сбить с толку — будто ты виноват в мировом экономическом кризисе. Нет, твой сын в этом не обвиняет тебя. Спи спокойно. Здесь нет никакого злого умысла. Чистая случайность. Как встреча зонтика и швейной машинки на анатомическом столе.[76]
— …в домюнхенскую республику[77] люди тяжело бились за кусок хлеба. В поисках работы уезжали за границу — иного выхода не было. Ежегодно эмигрировало до 1500 человек, из них в 1937 году 150 осели во Франции. За работой уезжали в Австрию, Германию, Швейцарию, Францию и, конечно, в Чехию и Моравию…
Минуту. Телефон.
— Кто?.. Милан?.. Привет, старичок… Спасибо… И с тобой говорили?.. А да, я им сказал, что встретил тебя… Как так? Ты же меня видел, разве нет? Да, да, я остался у нее ночевать… кто мог такое предположить… Что с тобой?.. Я же сказал тебе, что останусь…
— Помню, помню. Ты струсил, что я нагряну к тебе ночью.
— Извини, старик. Я правда был жутко вымотан. Ну, каюсь.
— Что же, выходит, я в этом виноват?
— Как это? Не понимаю…
— Не ясно, что ли? Железная логика. Не будь я таким отпетым алкашом, ты б не боялся, что я приду к тебе в гости, и пошел бы домой, тогда бы ничего не случилось. Гелена была бы, может, еще жива.
— Чушь…
— Но логичная.
— Оставь этот мазохизм. Надеюсь, ты не думаешь всерьез, что это по твоей вине? Миллион «если бы». Если б я знал, что Гелена приедет раньше, если бы мать не звонила и не просила меня зайти, если бы не заморочила мне голову Лапшанская своей болтовней…
— И если бы ты не боялся, что я завалюсь к тебе в гости.
— Если тебе непременно хочется истязать себя, пожалуйста! Может, и полегчает…
— Но это же правда. Ты остался у матери из-за меня.
— Псих. Ну можно с тобой нормально разговаривать? Да, остался я там отчасти и из-за тебя. Ясно, тебя это покоробило, но я же извинился, и вообще, с меня хватит. Ну к чему, скажи, все время копаться в своей утробе. Когда-то я этим тоже увлекался, но как только понял, что эдак скоро попаду в психушку, поставил на том крест.
— Да, ты очень изменился, это точно.
— Не думай, что было легко.
— Не каждому это удается.
— Потому что не хочет даже попробовать.
— Для этого нужна очень сильная воля, правда? У меня бы, например, не получилось.
— Потому что не хочешь.
— Нет, не хочу. Понимаешь, старик, мне вполне хорошо в собственной шкуре. Клянусь богом, меня это вполне устраивает.
— Ладно, оставим. Не знаю, чего меня вдруг понесло. Разглагольствовал, точно проповедник. Ей-богу, тут нет никакой твоей вины.
— Ты думаешь?
— Уверен.
— Что ж, тогда — дело другое. Я немного успокоился. Спасибо, старик.
— Рад, что мы выяснили…
— Я тоже. Не представляешь даже, как меня это мучило. Все время было такое ощущение, будто я в чем-то виноват.
— Опять за свое? Мы же все уже выяснили, тебе не кажется?
— Не все.
— Не понимаю…
— Значит, о том ни слова.
— Что тебе снова ударило в голову?
— Противно, конечно, но я тебя тогда видел.
— Когда?
— Ну надо ли опять заводиться.
— А почему нет, напротив. Когда ты меня видел?
— Все, поставим точку. Если не хочешь говорить откровенно, давай оставим этот разговор.
— Где ты меня видел?
— Я как раз выходил из «Киева», когда ты шел мимо.
— А белых мышек ты случайно не видел?
— К сожалению, нет. Только тебя.
— Сколько ты выпил?
— То-то и оно. Провались все пропадом. И не нюхал.
— Знаешь, скажи кому-нибудь еще. Никогда не поверю, что ты был в баре и не нализался до чертиков. Исключено…
— Это ты виноват, понимаешь? Я струхнул, что, если тяпну, привычка возьмет свое, и я правда завалюсь к тебе. Поэтому я просто купил бутылочку «Бычьей крови», схватил такси и поехал домой. Не хотелось, чтоб ты опять оказался прав. Когда я ждал такси, ты как раз проходил…
— Ты не мог меня видеть. Спутал с кем-нибудь. Я всю ночь был у матери!
— Как хочешь…
— Ты им сказал?
— Нет. А надо было?
— Ты откуда звонишь?
— Не волнуйся. Меня никто не слышит. Я здесь один.
— Надо бы встретиться.
— Зачем?
— Так просто. Немного поговорить. Не по телефону. Хочу кое-что тебе объяснить.
— Не утруждайся, старик. Все в порядке. Я ничего не видел. Привет.
Милан повесил трубку.
Все, конец; на него нахлынуло чувство невыразимого стыда. Я выставил себя на посмешище. От унижения и оскорбленного самолюбия навертывались на глаза слезы. До чего низко я пал, даже этот охламон потешается надо мной. Как, должно быть, он ржал, когда я уверял его, что ему абсолютно незачем чувствовать себя виноватым. Славик утешитель — мисс «Одинокие сердца».[78] Он поставил на мне эксперимент. Наблюдал за мной как за подопытной крысой. Я выгляжу абсолютным идиотом, подумал он, и его словно бы ошарашила предугаданная точность этого наблюдения: в ту же минуту у него вдруг бессильно отвисла челюсть, и он так и застыл у телефона со слюнявой нижней губой, открытым ртом — законченный олигофрен. Из расслабленной руки выпала трубка и пошла издевательски болтаться, посылая в мир презрительно равнодушные сигналы. Я выставил себя абсолютным кретином, гудело у него в голове, просто подыхаю от стыда.