Они покачали головой.
— Ник в туалете? — спросила Холли.
— Да вроде нет.
Холли скривилась:
— Куда он мог уйти?
Напротив заправочной станции расположился бар. Они окинули взглядом Главную улицу и убедились, что баров на ней было чуть ли не больше, чем магазинов. Холли вздохнула:
— По-моему, мы вот-вот превратимся в ищеек.
— Вон там смотровая площадка, — сказала Эми, — с которой можно посмотреть на шахту. Может, он забрался туда?
В конце Главной улицы, перед высоким забором, огораживающим шахту, стояла маленькая деревянная башня. Наверху кто-то был. Ник! Эми и Холли подошли к башне.
— Потрясный видок, — сказал он, когда они взобрались по ступенькам. — Что это?
Он в первый раз завязал разговор, — Это шахта по добыче железной руды. — Эми достигла верха площадки. — А, нет, думаю, теперь это озеро.
В последний раз она карабкалась на эту башню в детстве. Тогда шахту закрыли всего год или около того назад, и можно было увидеть ее внутренность — яркую оранжево-красную землю. Это был рукотворный каньон, по стенам которого спиралью спускались на дно дороги.
Но за долгие годы он наполнился водой, темной, неподвижной, которая казалась ледяной и глубокой. Все, что можно было увидеть, — крутой, ржавого цвета берег, увенчанный забором, чтобы не подпускать к бывшей шахте людей. Вода не использовалась ни для катания на лодках, ни для плавания, ни для рыбалки.
Холли начала задавать вопросы о шахтах, на большинство из которых Эми ответить не могла.
— Это знает папа.
Джек поднялся к ним на площадку, и та внезапно словно сделалась меньше. Он поглядел на воду и передернулся:
— У меня от нее мурашки бегут по коже.
— Да? — удивилась Эми. — Почему? Она такая спокойная.
— Похоже, да. Кажется, что здесь утонула тысяча людей и она такая спокойная, потому что превратилась в кладбище.
— Нет, — сказала она. — По крайней мере я об этом не знаю. Она наполнилась водой постепенно. Через много лет после того, как шахту закрыли.
— Знаю. — Он пожал плечами. — Наверное, мне просто не нравится глубокая вода.
Эми посмотрела на него. Неужели она ошиблась на его счет, решив, что он похож на знакомых ей звукоинженеров и осветителей? Эти мужчины никому, даже самим себе, не признаются, что им не нравится глубокая вода.
Сделка, о которой говорили Джек и Холли — та, что помешала ему подстричь волосы, — была его сделкой. Тот тип мужчин, о которых она подумала, не имели своего дела — они становились руководителями в чужом бизнесе.
— Почему ты не любишь глубокую воду? — спросила она. — Ты же наверняка умеешь плавать.
— Да, но как тебе может помочь умение плавать, если ты заперт в подводной лодке?
Эми не поняла. Озадаченная, она вопросительно посмотрела на Холли.
— Наш отец плавал на подводных лодках, — сказала Холли. — Он надолго погружался на гораздо большую глубину, чем здесь. Джек считает, что это занятие не по нем.
— Джек ничего не считает, — отозвался Джек. — Джек уверен.
— Ты никогда не был на подлодке, — заметила Холли.
— Пришлось, — возразил он. — Когда мне было тринадцать. Плавание для родственников. — Он повернулся к Эми и Нику, чтобы объяснить: — Мы были в южной Калифорнии, и у папы была своя подлодка, поэтому он устроил трехдневное плавание для родственников — члены команды могли взять на борт своих сыновей и племянников. Некоторые из молодых взяли своих отцов. А папа взял меня.
— Я и забыла, — проговорила Холли.
— Потому что тебе не пришлось плыть, — сказал ей Джек, — иначе бы ты запомнила.
— Помню, как я разозлилась, — ответила она. — Не могла поверить, что ты плывешь, а я нет — я ведь была старшей.
— Нужно было тебе позволить. Тебе, вероятно, безумно бы там понравилось, и теперь ты носила бы морскую форму с парой звезд на погонах.
— Я никогда не смогла бы служить на флоте, — сказала Холли. — Я жутко выгляжу в синем. Мне нужно бы в армию, оливковый цвет мне к лицу.
Эми это показалось вполне достаточной причиной. В конце концов, она выбрала свою карьеру потому, что мало таких занятий, где людям можно носить шелк «марабу».
— Я так поняла, что подлодка тебе не понравилась, — обратилась она к Джеку, по-прежнему опираясь на перила и повернув к нему голову.
— Я ее возненавидел, — Он запустил пальцы в свою лохматую шевелюру. — Это была пытка, самые длинные три дня в моей жизни. И дело было не в том, что подростки ненавидят все, что связано с их отцами, хотя я, конечно, сполна вкусил и этого. Я действительно чувствовал, будто мне нечем там дышать. Я тогда только начал расти и с трудом управлялся со своим телом на твердой земле, а тут меня сунули в узкую металлическую трубу на ядерном реакторе. Когда все наконец кончилось, думаю, я не входил в дом с неделю — так рад был снова видеть солнечный свет и звезды.