Нейтрализовать удалось не всех япошек. Вероятно, падение спасло ему жизнь, потому что, в тот же самый миг над головой просвистела пуля. Флетч поднялся на ноги и заковылял дальше. Берег был полон таких же скелетов.
— Сюда! Сюда!
Морпехи и матросы махали им фальшфейерами, указывая на ожидавшие лодки.
— Места хватит всем! Не толкайтесь! Не напирайте!
Подчиниться этому приказу оказалось непросто. Как можно стоять и ждать своей очереди к свободе? Флетч стоял на месте, повсюду свистели пули, он стоял и смотрел на лодки, что пришли за ними. Он прекрасно знал, что до войны у армии не было таких мощных бронированных машин. Как и самолётов, и формы. Всё это было придумано и построено с нуля, пока он сидел где-то в стороне. Будучи кадровым офицером, он задумался, оставят ли его на службе, когда он восстановит силы.
Пока Флетч стоял и таращился на десантное судно, члены экипажа таращились на спасённых пленных.
— Во, бедолаги-то, — сказал один. — Мы за вас всех япошек перехуярим.
Не успел Флетч ответить, как его опередил другой американец.
— По мне, неплохо.
Одна за другой лодки заполнялись и отчаливали от берега. На воде они выглядели такими же неуклюжими, как и на суше. Наконец, подошла очередь Флетча. Он взобрался по железному пандусу. Матрос раздавал пленным курево.
— Держи, браток, — сказал он и прикурил ему сигарету.
От первой же затяжки «Честерфилда» закружилась голова и заболел живот, словно, он вообще никогда прежде не курил. Чувствовал он себя прекрасно.
Другой матрос сказал:
— Вы, мужики, такие тощие, что мы нагрузили вас больше, чем рассчитывали.
Его слова говорили о том, что даже у голода есть преимущества. О них Флетч был с радостью готов забыть.
Зарычал двигатель. Зазвенели цепи. Поднялся пандус. Матросы закрыли его на засовы. И, вдруг, корма лодки превратилась в её нос. Неуклюже, словно, пьяница, десантное судно попятилось от берега. Кто-то позади Флетча зарыдал.
— Свободны, — пробормотал он. — Наконец-то, свободны. Не думал, что доживу, но так и есть.
— Ага — согласился Флетч и сам начал плакать, от радости и слабости одновременно. За пару минут все, собравшиеся в лодке, живые скелеты начали рыдать, будто их сердца разрывались на части.
Матросы выдали ещё сигарет. Затем они начали раздавать консервы. Плач прекратился так же внезапно, как и начался. Все потянулись вперёд, жадно желая получить своё. Никто из них больше никогда не отведает еды лучше. В этом Флетч был уверен. Сейчас они были похожи на голодных волков в клетке. Не задержавшись в руках ни секунды, содержимое банки с урчанием исчезло в его животе.
Ел он пальцами. Досталась ему жирная говяжья тушёнка. Прекраснее блюда он не ел никогда. Он уже и забыл, когда последний раз ел мясо. Наверное, ещё, когда армейские пайки не кончились.
— Боже — бормотал он снова и снова. — Боже!
У них была такая вкуснятина. Даже во снах ему не виделось ничего подобного. Чтобы выскрести всё до последней крошки, он принялся облизывать банку и порезал язык.
Качка и еда вызвали у нескольких человек морскую болезнь. После всех пережитых запахов Флетч решил, что этот не так уж и плох. Его собственный желудок был готов вот-вот избавиться от содержимого. Пока лодка отходила от Оаху, его ничто не тревожило. Флетчу казалось, что его вообще больше ничто не потревожит. Может, он и ошибался, но чувствовал себя именно так.
Через пару часов десантные суда подошли к кораблям, которые приняли пленных на борт. Проделать это оказалось непросто. Они не могли карабкаться по сетям, как матросы или морпехи. Матросы опустили в лодки стропы. Другие привязывали к ним пленных за плечи, а те, что на корабле, тянули их наверх.
Флетч ощущал себя, скорее, грузом, нежели дерзким юношей на воздушной трапеции.
— Аккуратнее, старик, — сказал ему матрос. — Не поранься.
— Я, блин, из лагеря сбежал, — ответил ему Флетч. — Что может быть хуже?
Оказавшись на палубе, он спросил:
— Можно мне еды? Можно мне ванную?
— У нас есть морское мыло. Душевые тоже работают, — ответил ему матрос. — Только мыться придется губкой — народу много, пресной воды мало. Еда… Врачи говорят, что вас можно немного покормить. Если съедите слишком много, то заболеете.
— Не заболею.
Флетч понимал, что говорил, словно плаксивый ребенок, но ничего не мог с собой поделать. Когда дело касалось еды, он превращался в плаксивого ребенка.
Он решил принять душ. Он и представить не мог, насколько же он грязный. Когда он избавился от тех обносков, в которые превратилась форма, матрос спросил: