—Крумбайн? — он криво усмехается и встает. — Да уж, звучит совсем не страшно. Надеюсь ты права, но все же подумай насчет того, чтобы оставить эту затею с убийством.
—Я подумаю, пока мы будем ехать, — бросаю ему вслед, но он даже не поворачивается.
Я несколько минуту сижу без движения, потирая больной локоть ладонью другой руки. Надеюсь, что поездка в больницу полностью успокоит Тилля. Психопаты вроде Крумбайна могут запудрить мозги многим, но только не мне. Я не боюсь его, что бы там про него не говорили.
========== Глава одиннадцатая. ==========
Seid ihr bereit
Seid ihr so weit
Willkommen in der Dunkelheit
In der Dunkelheit
***
Труп лежит на обочине, и когда мы подходим, спугиваем нескольких ворон что пришли полакомиться изысканным деликатесом. Я узнаю его сразу. Не человека — нет — его узнать невозможно: лицо превратилось в кровавое месиво, его бы не опознала и родная мать. Я узнаю мотоцикл.
— Это тот последний тип, из пяти, что хотели меня убить, — говорю я. Тилль поворачивается и некоторое время смотрит на меня задумчиво.
— Странно, — говорит он и присаживается на корточки над мертвецом, в воздух с низким гулом взлетают несколько десятков жирных мух.
Я чувствую вонь, идущую от тела — сладковатый запах быстро разлагающейся на солнце плоти, но все равно опускаюсь рядом с Тиллем и рассматриваю лицо байкера, изуродованное внезапной смертью.
Пулевое ранение в голову, прямо между глаз. Почему-то вспоминаю как лет десять назад, еще во времена службы, ходила со своим бывшим напарником Петером на охоту, и он застрелил оленя. Мы сидели в засаде на вышке, а когда зверь показался из-за кустов, подрагивая ушами, Петер без сожаления положил его одним выстрелом. Вот так же — между глаз. И что удивительно, тогда я испытывала сожаление, а сейчас мне все равно.
— Да, это человек из банды “Безымянных”, — Тилль указывает ладонью на шею убитого, из-за ворота черной кожаной куртки выглядывает татуировка - три цифры шесть.
— Его застрелили из охотничьего ружья, или снайперской винтовки, — говорю я.
— Да. Он остановился, слез с мотоцикла, прошел пару шагов и получил пулю в лоб, — Тилль смотрит на мотоцикл, аккуратно припаркованный у обочины. Яркие солнечные лучи отражаются в хроме бензобака, на асфальте рядом с головой убитого радостно пляшут солнечные зайчики, будто бы солнце заигрывает с мертвецом. У парня густые светлые волосы, вьющиеся крупными локонами, как у кинозвезды. Наверное, он был красавчиком при жизни.
— Ему лет двадцать, не больше, — говорю я задумчиво. — Совсем ребенок.
— Тебе его жаль? — Тилль смотрит на меня с неодобрением.
— Ничуть… Где его шлем? — спрашиваю я скорее у самой себя, чем у Тилля. Во мне проснулась полицейская, и она ищет улики. — Я ведь точно помню, у всех пятерых были шлемы.
Тилль не отвечает, поднимается на ноги и протягивает мне руку.
— Пошли, — говорит он. — Какая теперь разница.
— А разница в том, что он снял шлем, а значит, мог остановиться, потому что узнал убийцу, — отвечаю я.
Тилль все еще протягивает мне ладонь, берусь за нее и поднимаюсь. Он чуть притягивает меня к себе и склоняется к моему лицу.
— Значит, его убили свои, — говорит он чуть слышно, и я ощущаю его дыхание на своем лице.
Несмотря на труп и жуткий запах, эта внезапная близость волнует. Мне хочется поцеловать его, но я сдерживаюсь, высвобождаю руку и отступаю. Не время для нежностей, и я не понимаю, что на него нашло.
Тилль пристально глядит мне в глаза, а потом отворачивается и смотрит на наш мотоцикл, запаркованный чуть выше по дороге. Солнце слепит, он щурится, прикрывает глаза рукой. Я ощущаю, что между нами висят его невысказанные слова, но понятия не имею, какие именно.
— Стреляли не в упор, — говорю я, чтобы разрушить гнетущее молчание. — Вероятно я поспешила с выводами, и парень даже не догадывался, что его собираются прикончить.
— И что же заставило его остановиться? — Тилль так и не смотрит на меня, теперь он разглядывает окрестности — бескрайние поля, поросшие высокой травой и асфальтовую дорогу, уходящую вдаль и утопающую в полуденном мареве.
— Может отлить решил, — я пожимаю плечами. — А может, увидел кого-то.
— Думаешь, тут была засада?
— Я думаю о другом.
— О чем же? — Тилль, наконец, смотрит на меня, но я не вижу заинтересованности в его взгляде, только усталость. Расследование убийства не трогает его, как и все мы, чудом уцелевшие в мире, сошедшем с катушек, он воспринимает случившееся как должное.
— Здесь негде спрятаться, — отвечаю я и обвожу рукой окрестности.
— И что это значит?
— Работал профессионал, — отвечаю я. — Возможно, он был в маскировочной экипировке. Маскхалаты, как выдают военным.
— Кто-то решил отомстить за своих? — Тилль улавливает ход моих мыслей.
— Да, возможно. Военный с опытом или снайпер с винтовкой с оптическим прицелом. Охотник за головами. Ты же помнишь, как жестоко байкеры расправлялись с солдатами, не пожелавшими примкнуть к бандам? Но кто-то мог выжить и теперь мстит за своих.
— Это разве плохо? Кто бы ни был этот снайпер — он на нашей стороне, — Тилль равнодушно пожимает плечами, ему все равно как умер последний байкер, ему хочется скорее добраться до места и узнать правду о Крумбайне. Я могу понять его нетерпение. Мне самой не нравится вся эта история с антихристом и хочется побыстрее развенчать опасный миф, но рисковать понапрасну я не собираюсь.
— Мы этого не знаем наверняка, и он может быть поблизости, — отвечаю я и напряженно вглядываюсь в поросшие травой и цветами поля, но не вижу никаких признаков жизни. Ветер колышет травы, в небе кружат вороны — ждут, когда мы уберемся чтобы продолжить трапезу.
— Ты же не собираешься искать этого снайпера? — спрашивает Тилль, и его брови вопросительно поднимаются, от чего морщины на лбу становятся глубже.
— Этот человек может представлять опасность, откуда нам знать, что он не поехал крышей и не отстреливает любого, кто попадет в прицел?
— А кто сейчас нормален? — Тилль невесело усмехается.— Сегодня смерть может прийти, откуда не ждешь. Единственный выход — сесть в самолет и улететь в США.
Я раздумываю над его словами, а потом говорю:
— Возможно ты прав, и после того как побываем в больнице мы так и поступим.
— Ты же знаешь что это ложь, — говорит Тилль, отворачивается и идет к нашему мотоциклу.
Я тяжело вздыхаю и направляюсь следом. На душе неспокойно, и я на самом деле уже подумываю о том, чтобы бросить свою затею и покинуть Европу. Но то, что мы находим в больнице, кардинально меняет мое решение.
Этот маленький замшелый городок и в мирные времена нельзя было назвать процветающим. Церковь, полицейский участок, пара магазинчиков и хорда центральной улицы, на которую нанизаны небольшие переулки, большинство из которых упираются в заборы огораживающие частные владения. А за оградами ни одного целого дома: зияющие окна, обгоревшие остовы деревянных строений, запах гари и разложения.
Лечебница для душевнобольных находится чуть в отдалении, к ней ведет грунтовая дорога присыпанная гравием. Он шуршит под колесами байка, и мелкие камушки разлетаются в стороны, падая на поросшую густой травой обочину и распугивая зазевавшихся насекомых. К моменту, когда мы добираемся до решетчатых ворот, на удивление целых, мои серые брюки покрыты плотным слоем красноватой пыли. Тилль глушит мотор и воцаряется мертвая тишина, нарушаемая лишь заунывным скрипом дверных петель, где-то поблизости. На улице жарко, солнце в зените, по моей спине струйками сбегает холодный пот. Волосы под шлемом взмокли и прилипли ко лбу, но я не обращаю на это внимания — стою и смотрю на здание больницы как заворожённая и ощущаю, как против воли холодеют руки. Кажется и Тиллю не по себе, он молча разглядывает этот обветшалый двухэтажный дом, выкрашенный в зеленый и словно боится пошевелиться.
Если бы я верила во всякую паранормальную хрень, то сказала бы, что в заброшенной психушке живут призраки, но я не верю и потому скидываю оцепенение и уверенным шагом направляюсь к воротам.