Перед больницей разбит небольшой парк, который разделяют в строгом шахматном порядке на ровные квадраты дорожки из белого кирпича. В недалеком прошлом здесь чинно прогуливались больные в полосатых пижамах — любовались ухоженными кустами цветущего жасмина и сирени, клумбами с садовыми розами и слушали успокаивающее журчание воды в небольших декоративных фонтанчиках. Сегодня все выглядит зловеще: фонтаны пересохли, розовые кусты превратились в бурые колючки, а кирпич на дорожках раскрошился, и сквозь него пробиваются неубиваемые сорняки.
Здание тоже выглядит обветшалым, краска на фасаде выгорела, покатая крыша зияет черными щербинами, и весь дом словно древний старик скособочился и готов вот-вот отправиться к праотцам. Благодаря толстым решеткам стекла в окнах первого этажа остались целы, но вот входная дверь знавала лучшие времена. Судя по всему, кто-то пытался проникнуть в здание и бил по ней топором, по крайней мере, это единственное разумное объяснение вмятинам и сколам на дереве. Тилль идет за мной, ступая осторожно, стараясь создавать как можно меньше шума, но под ногами шуршит гравий и в полуденной тишине звук кажется слишком громким. Я напряженно всматриваюсь в окна первого этажа, размышляя, мог ли остаться кто-то внутри. Что случилось с персоналом и больными, когда на улицах городов стало по-настоящему жарко, а банды обрели безграничную власть?
Мы подходим вплотную к лестнице, ведущей на крыльцо, останавливаемся и переглядываемся. Оружия нет ни у меня, ни у Тилля и это немного тревожит.
— Как думаешь, там может быть кто-то живой? — задаю я вопрос, с недоверием поглядывая на мрачное здание.
— Сомневаюсь, — отвечает Тилль, но в его голосе звучат неуверенные нотки. — Если бы кто-то туда входил, остались бы следы.
Он указывает рукой на толстый слой красноватой пыли, скопившийся на крыльце. Ни один человек не смог бы пройти здесь и не наследить. Я немного успокаиваюсь, киваю головой и направляюсь внутрь, но в этот момент отчетливо слышу звук, доносящийся из-за двери: грохот падающих предметов и топот шагов.
Сердце мгновенно ухает вниз, я замираю на месте и оборачиваюсь. Тилль тоже не шевелится и прислушивается, но все звуки затихли.
— Там кто-то есть? — спрашиваю я шёпотом. — Люди?
— Не обязательно, — отвечает Тилль. — Это могут быть звери или птицы, крыша то дырявая.
— Наверное, — соглашаюсь я.
Мне требуется несколько секунд, чтобы пересилить животный страх и сделать первый шаг. Тилль был прав, когда сказал, что в этом новом мире любой может быть опасен, а что уж говорить о постояльцах больницы для душевнобольных. Несмотря на жаркий день, волоски на моих руках встают дыбом когда я, поднявшись на крыльцо, протягиваю руку и касаюсь шероховатой поверхности двери. Я толкаю ее со всей силы и она, издав неприятный скрип, поддается и проваливается внутрь. Я машинально отступаю на пару шагов, упираюсь спиной в Тилля и замираю. В первые секунды мне кажется, что из темного проема на нас уставились тысячи глаз и во рту против воли появляется металлический привкус, но Тилль чуть подталкивает меня в спину и произносит:
— Если мы все же собираемся туда войти, то нужно сделать это прямо сейчас.
Я первая шагаю в темноту, но уже через секунду Тилль нагоняет меня и берет за руку. Его пальцы ледяные и от этого мне снова становится не по себе.
Внутрь мы входим почти одновременно, держась за руки как напуганные дети. Сразу за дверью просторное помещение, которое судя по всему, в прошлом служило холлом для приема посетителей. Вдоль стен, выкрашенных в казенный зеленый, стоят деревянные стулья, прикрученные к полу металлическими скобами. На полу истертый ковер неясного цвета, под потолком люминесцентная лампа в защитной сетке. Резко пахнет медикаментами, и от этого запаха меня начинает подташнивать. Я с трудом сглатываю несколько раз — еще не хватало, чтобы меня вырвало.
Сквозь распахнутую настежь дверь мы выходим в длинный коридор, заканчивающийся темной лестницей без перил. Лампы не горят, а окон почти нет. В коридоре стоит сонный полумрак, но даже он не в силах скрыть следы упадка, царящего вокруг: пол усыпан осколками, краска на стенах облупилась, трубы под потолком покрыты ровным слоем ржавчины. Мы идем по коридору, и под ногами хрустит мусор и битое стекло. У подножья лестницы стоит брошенное инвалидное кресло со сломанной ручкой, и оно выглядит настолько древним, словно попало сюда прямиком из прошлого.
— Как давно заброшена эта больница? — спрашивает Тилль, видимо у него такие же мысли как у меня.
— Я не знаю, но судя по всему, ее закрыли значительно раньше, чем случилось падение. За пять месяцев такого не происходит.
— Что мы хотим тут найти?
— Досье на Крумбайна, но только вот я не уверена, что здесь могло хоть что-то сохраниться.
— Но раз мы уже тут, то стоит проверить, — Тилль отпускает мою руку и криво улыбается.
В этой темноте он выглядит совсем старым и измученным, и мое сердце сжимается от страха. Зачем я притащила его сюда? Зачем втянула во все это безумие? Если его убьют я ведь никогда не смогу простить себе этого. Как я могла быть настолько беспечной?
— Послушай, давай уйдем, — говорю я. — Поедем на аэродром и…
Я не успеваю, закончить, потому что мы снова слышим топот у себя над головой и это точно не животное. А потом раздается звон бьющегося стекла. Против воли я вздрагиваю и испуганно смотрю наверх, но не вижу ничего кроме слабо освещенного коридора, почти такого же, как тот в котором мы стоим. Мне хочется поддаться нарастающей панике и бежать отсюда сломя голову, не знаю что это — усталость или трусость, но чтобы это ни было — это мне не нравится. Я никогда в жизни не пасовала перед опасностями, что же теперь изменилось? А потом Тилль внезапно срывается с места и с невероятной прытью взбегает по лестнице. У меня не остается времени на сомнения — я бегу за ним поднимая облачка пыли.
Наверху светлее. Коридор такой же, как внизу: справа и слева двери, ведущие в палаты, ржавые трубы под потолком, пол заваленный мусором. Но есть одно отличие — этот коридор оканчивается не глухой стеной, а витражными окнами, выходящими в сад, и сквозь них в помещение проникает приглушенный солнечный свет. Тилль стоит наверху и когда я подхожу, прикладывает палец к губам — он пытается услышать того, кто скрывается тут от нас. Я тоже замираю и напрягаю слух. Мертвая тишина. Если тут кто-то и был, то сейчас он ушел. Я хочу сказать об этом Тиллю, и в этот момент одна из дверей резко захлопывается.
— Он там, — Тилль стремглав бросается к двери и дергает ручку, но та не поддается. Человек успел запереть ее изнутри.
Тилль начинает со всей силы молотить в нее кулаками и звук ударов гулким эхом отражается от голых стен и потолка.
— Открывай, сука! — орет он. — Открывай, или я выломаю эту чертову дверь и убью тебя!
— Что ты творишь, Тилль?! — спрашиваю я, но он, кажется, не слышит.
— Открой немедленно, ублюдок! — он со всей силы бьет кулаками и пинает дверь носком ботинка. — Я знаю, ты там!
Я ошалело смотрю на него, не зная, что делать. Не понимаю, что на него нашло, никогда раньше Тилль не проявлял столь явной агрессии. Он долбит и долбит в эту чертову дверь, но она не поддается. Неудивительно, ведь эти замки должны были выдерживать атаки опасных душевнобольных. Кто бы там не заперся — нам его не достать.
— Прекрати! — не выдерживаю я. — Хватит!
Тилль мгновенно успокаивается и смотрит на меня с нескрываемым раздражением.
— Он не откроет, мы напугали его, — говорю спокойнее. — Чего ты завелся? Не исключено что это обыкновенный сквоттер, и он принял нас за байкеров.
— В больнице? Чего здесь делать сквоттеру, тут все того и гляди рухнет, — Тилль обводит рукой коридор, его лицо пылает от гнева. — Это кто-то из его приспешников, точно тебе говорю, и он следил за нами.
— Приспешников кого? Крумбайна? — я таращусь на Тилля.
— Да, этот человек, наверное, ехал за нами, а потом обогнал и проник сюда первым. Нам нужно схватить его и допросить.