— Добро пожаловать в наш дом, — говорит Лили с наигранным пафосом в голосе. — Это большая честь принимать у себя самого Тилля Линдеманна.
Тилль лишь криво усмехается и шагает внутрь бункера. Лили тут же идет за ним и мне на мгновение чудится, что сейчас дверь захлопнется, и останусь здесь одна, но ничего такого не происходит. Я спокойно прохожу внутрь и успеваю пройти пару шагов, прежде чем дверь за моей спиной с лязгом закрывается, отрезая меня от внешнего мира. Я никогда не страдала клаустрофобией, но против воли по спине пробегает холодок.
Теперь я понимаю, о чем говорила Лили, когда предупреждала не пугаться. Мало того, что за дверью очень холодно, как в морозилке, так бункер еще и выглядит зловеще. Бетонные стены, выкрашенные белой краской, ряды люминесцентных светильников под потолком, пол, покрытый стальной решеткой и пучки толстых проводов, закрепленные на стене на уровне моей головы. А еще, через каждые пару шагов, вдоль стены размещены какие-то металлические коробки, размером с небольшой барный холодильник, издающие низкий гул.
— Это генераторы, — перекрикивая шум, объясняет Лили. — И какие-то еще приборы, я в этом не понимаю.
Она ускоряется, и мы с Тиллем следуем ее примеру. Коридор вскоре делает поворот и выводит нас к еще одной двери, такой же, как предыдущая. Лили снова вводит пароль, и через пару секунд мы втроем переступаем порог жилой зоны бункера, ставшего домом для ополчения этого городка.
Я ожидала увидеть что угодно, но только не это. Бункер в его жилой части похож на самый обычный коттедж. Мы стоим посреди просторной комнаты, которую я могла бы смело назвать уютной. На полу мягкий ковер, стены обшиты деревом и украшены довольно неплохими репродукциями картин. За счёт множества светильников, расположенных повсюду, помещение словно купается в солнечном свете, хотя разумеется это лишь иллюзия. У стены справа: диван и четыре кожаных кресла, торшер, журнальный столик, книжные полки. Напротив большой телевизор, вмонтированный в стенную нишу и еще пара кресел перед ним. Здесь приятно пахнет живыми цветами, хотя я понятия не имею, что может источать подобный аромат. Возможно это химический ароматизатор, но очень хороший, потому что никаких резких ноток в аромате я не ощущаю. Единственное, что отличает бункер от любого другого жилища наверху, так это отсутствие окон, огромная вытяжка и высокие арочные своды потолка.
— Это гостиная, — говорит Лили, — а там дальше: кухня, столовая, ванная с туалетом, несколько спален, спортзал и кладовка.
Дверь в конце помещения открывается, и я вижу незнакомого полного мужчину со светлыми густыми вьющимися волосами и мясистым носом на невзрачном лице.
— Доктор Юрген Хиршбигель, — представляет его Лили и спрашивает, обращаясь к нему: — А где папа?
— Сейчас придет, — отзывается доктор. — Здравствуйте, друзья. Мне сказали вы приехали издалека, чтобы разузнать всю правду о Карле Крумбайне?
— Да, все верно, — отвечает Тилль.
— Замечательно, я очень рад буду вам помочь, — Юрген указывает на диван. — Давайте присядем и поговорим, а наша милая Лили принесет всем чая.
Голос у него мягкий как бархат и я сразу же против воли проникаюсь к нему расположением. Лили же, кажется, недовольна новым поручением, она бросает взгляд на Тилля, но он этого не замечает, внимательно разглядывая доктора.
— Ладно, — соглашается, наконец, она и уходит.
Мы размещаемся на диване: доктор в центре, мы с Тиллем по краям. Я пытаюсь определить возраст Хиршбигеля, но это не так просто. У него гладкое лицо, почти без морщин, но при этом в волосах полно седины и глаза усталые и мудрые, как бывает у стариков.
— Лили хорошая девочка, — говорит он приглушенным голосом. — Но после того как ее маму убили, она сильно изменилась. Психотравма привела к интимно-личностным последствиям на биологическом уровне.
— Вы психиатр? — спрашиваю я.
— О, нет! — он улыбается и качает головой. — Я — физиотерапевт. Психиатром был мой покойный друг Давид Вешке, и как я понимаю, вы хотите знать именно о нем, не так ли?
— Если это возможно, — я переглядываюсь с Тиллем, тот согласно кивает и добавляет:
— Нам необходимо узнать все, что касается Карла Крумбайна и его диагноза. Дело в том, что ходят слухи… — Тилль умолкает, подбирая нужные слова, но доктор, кажется, итак все понял.
— Говорят что он Антихрист, вы об этом? — Тилль кивает. — Это для меня не новость. Сам Карл считал себя сыном Сатаны и да, у него имелись некоторые странности, которые невозможно было объяснить с помощью науки.
— Это вы о чем? — Тилль хмурится.
— На него не действовали препараты. Мы давали пациентам нейролептики, они снижают психомоторное возбуждение и двигательное беспокойство. Крумбайн тоже принимал их, но они не производили на него должного эффекта. Хотя Давид и не верил в это, уверял, что я ошибаюсь и выдаю желаемое за действительное.
— А с чего вы взяли, что они не действовали? Вы проводили анализы? — спрашиваю я.
— Нет, что вы. Мне бы не позволили. Но я видел его глаза. Они оставались ясными, как у младенца. Если бы не это, то я бы и не догадался. Карл обладал настоящий актерским мастерством. У него было диссоциа́льное расстройство личности, а люди с таким диагнозом прекрасные имитаторы. Сами они почти ничего не испытывают: ни чувства вины, ни сожаления, ни любви, но зато умеют копировать реакции других людей.
— Значит он все же псих, а вовсе не Антихрист, — я смотрю на Тилля, но доктор Хиршбигель мягко говорит:
— Может он и не был Антихристом, но у него определенно имелись скрытые таланты, — я поворачиваюсь к нему, и доктор с улыбкой добавляет. — Мартин сказал мне, что теперь этот парень получил власть и заправляет этими проклятыми бандитами, так вот, я даже не удивлен. Все к этому и шло.
— Что за таланты? — уточняет Тилль.
Доктор сцепляет пальцы в замок, кладет на колени, некоторое время молча разглядывает их, а потом говорит, не поднимая головы:
— Он знал все наши самые сокровенные тайны. Грязные секреты, непотребные желания плоти, то, что прячут даже от самих себя. Он искушал всех нас, как истинный Сатана. Карл умел увлечь любого. Давид умер лишь потому, что позволил этому человеку стать для него чем-то большим, чем пациент.
Он умолкает, расцепляет пальцы и откидывается на спинку дивана. Мы с Тиллем ждем продолжения, но доктор молчит, и тогда я спрашиваю:
— Я не понимаю, в каком смысле чем-то большим?
— Давид был скрытым геем, — отвечает доктор и поворачивается ко мне. Глаза у него светло-серые и вокруг зрачка странные темные точки, словно спутники, вокруг планеты.
— Вы хотите сказать, он вступал с пациентом в интимные отношения? — уточняю я, но доктор отрицательно качает головой и снова мягко улыбается.
— Не вступал, но в глубине души хотел этого. Вы видели Крумбайна? — он смотрит на меня.
— Нет, никогда, — я пытаюсь поймать взгляд Тилля, но он с деланным вниманием разглядывает собственные пальцы, сложенные на коленях.
— Тогда, я должен объяснить, — Хиршбигель понимающе кивает. — Парень — красавчик: смазливое личико, чувственные губы, глаза как два бездонных озера. Ангельская внешность, за которой скрывается демоническая сущность. Давид влюбился в Карла и позволил тому манипулировать собой. Крумбайн с легкостью использовал Давида, а в благодарность создавал иллюзию взаимности. Если вы взглянете на записи профессора, то наверняка найдете там душещипательную историю нашего психопата. Бедный мальчик, которого злобный приёмный отец пытался избавить от гомосексуальности с помощью ремня и молитвы. Только все это чушь собачья! Крумбайн вовсе не гей. У него не может быть чувств ни к кому, независимо от пола. Только вот Давид хотел верить в обратное и считал, что для исцеления мальчику требуется любовь.
— Но постойте, Крумбайн ведь изнасиловал профессора Вешке — говорю я. — Разве это не подтверждает его гомосексуальные наклонности?