— О нет, — доктор Хиршбигель снова печально улыбается. — Это подтверждает лишь то, что он насмехался над чувствами Давида. Карл вовсе не свою половую потребность удовлетворял, ему нужно было почувствовать власть. Обычно изнасилование выступает для насильника как попытка, в основном бессознательная, компенсации индивидуально-психологических дефектов личности в преступном поведении. Но Карл Крумбайн ничего не делал бессознательно, уж поверьте мне. Он лишь воплотил в жизнь тайные фантазии Давида, вот что я считаю.
Я переглядываюсь с Тиллем и, судя по выражению лица, ему теория доктора Хиршбигеля тоже кажется странной. Я хочу задать еще несколько вопросов, но не успеваю. Возвращается Лили с подносом, а за ней в гостиную входит ее отец, и незнакомый рыжеволосый парень лет восемнадцати. Одет он слишком торжественно: в белоснежную рубашку с галстуком и черные брюки. Парень бросает на меня равнодушный взгляд, а потом замечает Тилля и по его лицу пробегает тень, но он быстро берет себя в руки и дружелюбно улыбается.
— Привет, я Йонас Шварц, — говорит он. — Добро пожаловать.
— Привет Йонас, — говорю я и, поднявшись ему, навстречу протягиваю руку.
Рукопожатие хороший способ понять, что представляет собой тот или иной человек, а с этим парнем мне хочется знать наверняка. Я помню слова Мартина насчет него, к тому же мне совсем не понравилось, как он посмотрел на Тилля. Чуть подумав, юный Шварц пожимает мою ладонь. Руки у него теплые и неприятно влажные, а глаза бегают, и это окончательно убеждает меня, что с Йонасом лучше держать ухо востро.
После чая нас знакомят с еще двумя обитателями бункера: пожилой женщиной все зовут ее просто «бабушка», которая по словам доктора, давно не знает на каком она свете, и девочкой лет восьми. Мартин рассказывает нам, что ребенка нашли в церкви. Никто не знает, кто она такая и что делала в их городке. Девочка не разговаривает, но прекрасно понимает все, что ей говорят, и не выказывает никаких признаков посттравматического синдрома: страха, раздражительности, вспыльчивости, плаксивости или ночных кошмаров. При себе у нее был небольшой рюкзак, в котором обнаружилась бутылка воды, пистолет и изображение Девы Марии на деревянном образке. Имени девочки тоже никто не знает, и ее стали называть Ева. Кажется, сама она ничуть не возражает и откликается.
Живет Ева в комнате вместе с Лили куда нас и приводят. Девочка выглядит очень маленькой и беззащитной и у меня против воли сжимается сердце. Тилль шутит с ней, треплет по голове и она улыбается ему в ответ. Действительно, никаких признаков страха или паники. Абсолютно здоровый ребенок. Я подхожу ближе и протягиваю ей руку.
— Привет, Ева. Я Ката, как у тебя дела?
У девочки бледная кожа, соломенного цвета волосы убраны в высокий хвост, а на носу россыпь веснушек. Она смотрит прямо на меня своими огромными янтарными глазами, а потом внезапно говорит:
— Великий воин, последний в роду! Он может победить Зверя если выберет путь света.
Я вздрагиваю от неожиданности и опускаю руку. В комнате воцаряется гробовая тишина. Голос у малышки совсем слабый, и словно надтреснутый, а говорит она с сильным южным акцентом.
— Ева, так ты можешь разговаривать? — первой приходит в себя Лили. Она подходит к девочке, опускается рядом с ней на колени и заглядывает в лицо. — Скажи еще что-нибудь?
Но девочка молчит и мне уже кажется, что ее слова коллективная галлюцинация.
— Вы знаете, о ком она, фрау Берг? — спрашивает доктор у меня над ухом.
— К сожалению, да, — отвечаю я и закусываю губу. — Только не понимаю как такое возможно. Тот человек о котором она говорила уже мертв. Видимо они когда-то и встречались, и он рассказал ей о себе и своей миссии.
— С чего ты взяла, что Стефан и эта девочка встречались? — спрашивает Тилль.
— Потому что другого разумного объяснения я не вижу.
— Если ты права, тогда она может иметь какое-то, отношения к Крумбайну, — Тилль понижает голос до тихого шепота. — Например, шпионить на него.
— Она совсем ребенок, — я растерянно смотрю на малышку. Лили что-то рассказывает ей, а девочка весело улыбается в ответ. — Он не смог бы заставить ее.
— Но мог уговорить, — шепчет Тилль и к моему ужасу доктор, который слышал его, слова кивает.
Что-то в животе сжимается и меня начинает подташнивать. Я ощущаю облегчение, только когда мы покидаем комнату Лили и Евы.
После нам показывают комнаты в которых нам предстоит жить. Спален в бункере всего четыре и в каждой по две кровати, потому нас с Тиллем селят в разные: меня к бабушке, а его к Йонасу.
Не скажу, что я восторге от такого соседства. Я побаиваюсь, что старушка начнет доставать меня бессмысленными разговорами, но ей, судя по всему не до меня. Она сидит в кресле, сложив руки на коленях, и смотрит в пустоту. Иногда ее губы беззвучно шевелятся, и лицо озаряет счастливая улыбка. Где бы ни блуждал ее разум, там ей намного лучше, чем в реальности.
Я ощущаю страшную усталость, потому раздеваюсь, ложусь в постель и мгновенно проваливаюсь в глубокий сон без сновидений. А утром, проснувшись, я вижу, что бабушка все еще сидит в своем старом кресле, но только теперь взгляд ее помутневших глаз направлен прямо на меня. Она не выглядит опасной, но все же мне становится не по себе. Я сглатываю и осторожно поднимаюсь на локте, при этом стараясь ни на секунду не выпускать её из виду.
— Ты ведь хочешь убить сына священника? — спрашивает она и так и не получив моего ответа произносит: — Девочка знает, как это сделать…
Старуха умолкает, и голова ее безвольно падает на грудь. Сначала мне кажется, что она умерла. Но проходит пара минут и в комнате раздается громкий храп. Бабушка спит, и теперь я не понимаю, действительно ли она разговаривала со мной или это было обрывком моих запоздалых снов…
========== Глава четырнадцатая. ==========
Erst wird es heiss
Dann kalt
Am Ende tut es weh
***
Я выхожу из комнаты и сразу же ощущаю запах жарящейся яичницы. От неожиданности замираю на месте и втягиваю носом воздух — прошла целая вечность с тех пор, когда в последний раз я ела свежие яйца. Почему-то сразу же вспоминается Стефан, и сердце сжимается от томительной боли, но я не позволяю себе нырнуть в омут воспоминаний и, встряхнув головой, уверенно иду на запах.
Еда сейчас очень нужна, больше чем, что бы то ни было. Живот сводит от голода — последний раз я ела что-то существенное сутки назад. Вчера меня с Тиллем приглашали на ужин, но я так устала, что напрочь забыла об этом и проспала все на свете. Странно, что никто не пришел и разбудил меня, хотя возможно тут так не принято.
Коридор в этой части бункера напоминает гостиничный: справа и слева одинаковые деревянные двери, насколько я помню из вчерашнего объяснения Мартина, здесь находятся спальни, спортзал и комната радиосвязи. Под потолком пара флуоресцентных светильников — они издают тихий скрежет, словно где-то очень далеко работает дрель и от этого звука сводит зубы.
Я ускоряюсь и вскоре вижу дверь, ведущую в пищеблок. Толкнув ее, оказываюсь в просторном помещении очень похожем на кухню ресторана: пол и стены облицованы гладкой белой плиткой, а вся мебель выполнена их глянцевой стали. По центру расположены несколько духовых шкафов и варочных панелей, над ними огромная промышленная вытяжка, почему-то выключенная, а у стен разделочные столы и открытые шкафы, наполненные разнообразной кухонной утварью. У плиты возится доктор Хиршбигель, густые волосы он забрал под шапочку для душа и от того выглядит довольно комично. Заметив меня, он приветливо улыбается и жестом приглашает войти.
— Доброе утро, — говорю я и сглатываю слюну. На плите две огромные сковороды. Я подхожу ближе и втягиваю носом соблазнительные ароматы.
— Доброе, фрау Берг, — он уверенным движением снимает крышку с одной из сковородок и, взяв лопатку, переворачивает аппетитно скворчащий бекон, а потом спрашивает: — Вы голодны?
— Очень, — киваю я и смущенно улыбаюсь.
— Отлично! Хороший аппетит считается первым признаком отменного здоровья! — он подмигивает мне. — Если вам будет не сложно помочь мне, то через пару минут все мы сможем отведать этот чудесный завтрак.