Как же я сглупила, решив действовать в одиночку, но выбора уже нет — придется рискнуть. Я распрямляюсь и выскакиваю из кустов, целясь в байкера, но неудачно зацепляюсь ногой за тонкую ветку, стелящуюся по земле, со всей дури падаю на землю и выпускаю пистолет. Зубы клацают, вывихнутое плечо пронзает боль от которой темнеет в глазах, а рот наполняет солоноватый привкус крови — падая, я прикусила кончик языка.
Еще успеваю увидеть, как он вскидывает винтовку, все внутри сжимается от бессильного ужаса. Я перестаю дышать, ожидая ощутить обжигающую боль выстрела, но ничего не происходит — опираясь на руки, поднимаю голову. Байкер стоит, широко расставив ноги, с оружием на изготовке — ствол направлен прямо на меня, но он не стреляет — медлит, а я понятия не имею почему. Он делает шаг в мою сторону, потом еще один. Байкер заметно хромает на правую ногу, вот почему он так неуклюже слезал с мотоцикла. Между нами уже меньше десяти метров, но он все еще не стреляет… Я не понимаю, может винтовка не заряжена? Тянусь к своему пистолету, лежащему в паре метров впереди, но тут слышу голос:
— Ката, не нужно, это я.
Я замираю, пристально смотрю на него, и тут байкер поднимает защитный визор шлема.
— Петер, — выдыхаю и ощущаю как тугой узел, стягивающий внутренности, ослабляется. Я не умру. По крайней мере, не прямо сейчас.
Мы сидим в тени его фургона и пьем чай из моего термоса. Горячий. От него прошибает пот, и пощипывает прикушенный язык, но мне нравится чувствовать себя живой, пускай даже таким мазохистским образом. Петер сильно постарел с последней нашей встречи. Некогда импозантный мужчина с проседью в висках, от одной улыбки которого многие наши коллеги женщины заливались краской, теперь стал похож на разбитого старика с потухшим взглядом и глубокими залысинами у лба. Но взгляд остался прежним, цепкий, колючий. Кажется, стоит ему только взглянуть и Петер знает о тебе все, хотя это недалеко от истины, он всегда был крайне проницательным.
Первое что он спросил меня, после того поднял на ноги и мы обменялись приветствиями:
«Кто он, тот засранец, из-за которого ты так переживаешь? Неужели тот нервный мужик, с которым я вас видел в больнице?».
Такой уж он человек - Петер, знает меня слишком хорошо и ничего от него не утаить. Предлагаю ему для начала убраться с дороги, и с солнцепека, и уже потом устраивать допросы. Он хрипло смеется, но соглашается.
Мы прячем его мотоцикл внутри складского помещения фермы, а сами перебираемся к фургону.
— Почему ты вернулся? — спрашиваю я, и он молча указывает на старенький «Фольксваген».
— Это мой дом, — говорит он. — К тому же на нем мне будет удобнее осуществить свой план.
— И какой твой план?
— Убить Карла Крумбайна, конечно. Ведь и ты здесь по той же причине, Ката. Приехала искать о нем информацию. — Петер не спрашивает, а утверждает, и я не спорю. Он делает глоток, смотрит на меня поверх чашки и задает вопрос: — Вам удалось найти что-нибудь в той психушке?
— Да, его медицинскую карту и какие-то записи, но мы так и не успели все изучить. Из-за болезни Тилля все пошло кувырком.
— Значит, этого придурка зовут Тилль, — Петер тяжело вздыхает. — Выкладывай, где ты его подцепила.
Я некоторое время смотрю прямо ему в глаза, а потом киваю. Петер мне как отец, и не вижу смысла что-то от него скрывать. Вкратце рассказываю все, что случилось за последние несколько недель, начиная со своего побега из Берлина, а он попивает чай, и кивает головой. Лишь в самом начале он перебивает меня.
— Тот мужик на «Порше», он был крысой, а вовсе не мирным жителем.
— Так это ты его убил?
— Да, и ничуть не жалею. Этот ублюдок, занимался тем, что искал невинных женщин, втирался к ним в доверие, а потом продавал их бандам, а за это ему позволяли безопасно передвигаться по городу и даже пользоваться общими благами.
— А ты как на него вышел?
— После того как я начал охоту на главарей, несколько раз натыкался на эту тачку. Она приметная и сложно не обратить внимание. Мне стало любопытно и я начал следить за хозяином. Так и узнал. А после подловил его у магазина и убил.
Я смотрю на Петера долгим взглядом. «Начал охоту на главарей…» В прошлом он не был столько кровожаден и никогда бы не стал убивать людей, пускай даже главарей банд. Что-то случилось в его жизни, то, что изменило его внешне, сделало калекой и убийцей. Но спрашивать я не решаюсь, захочет — сам все расскажет.
— Продолжай, я пока так и не понял, где ты нашла этого Тилля, — говорит он, отпивая чая.
Когда я заканчиваю, Петер выносит вердикт:
— Бросай его, Ката. Вы слишком разные и тебе там нечего ловить. Когда все станет на свои места, этот рокер вернется в свой рафинированный мир, а тебе там места не будет. Это не твой покойный муж, барон — анархист, а мировая звезда, привыкшая к славе и поклонницам. Сама же видела, ему приятно женское внимание. Ты не та, кто станет терпеть рядом великовозрастного кобеля, уже поверь старому другу, я хорошо тебя знаю.
— Тилль не кобель, не смей так говорить, ты его даже не знаешь, — огрызаюсь я, но Петер лишь улыбается в ответ.
Отвожу взгляд и с деланным вниманием разглядываю траву у себя под ногами. Правду слышать больно, но иногда эта боль исцеляет. Петер резок в суждениях и часто перегибает, но он прав, мои чувства к Тиллю глупость и мне следует вырезать их из сердца острым ножом.
— Есть сигареты? — спрашиваю я, но Петер качает головой. Он никогда не курил, и ничто не может изменить его привычки.
— Сигарет нет, но есть предложение, — он выливает остатки чая прямо на траву. — Поехали со мной.
— Поехать куда? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Убивать Крумбайна, конечно. Это нужно сделать пока эта зараза не захватила всю Европу.
— Ты тоже считаешь что он — Антихрист, — говорю я с улыбкой.
— Нет, конечно. Он психопат, маньяк, убийца, насильник, но это не делает его сыном мифического существа. Ты же помнишь, как я говорил: тот, кто служил в криминалистической полиции, в Бога не верит, а в Дьявола и подавно, — он хрипло смеется.
Некоторое время мы сидим молча, каждый погружен в собственные мысли. Я думаю о его предложении. Могу ли бросить все и уехать с Петером? Он хитрый, умный, ловкий, но хромой и слишком старый — одному ему с Крумбайном не справиться.
— А зачем ты приезжал в больницу? Что хотел тут найти? — спрашиваю я, подняв на него взгляд.
Петер некоторое время не шевелится, а потом отвечает:
— Надеялся нащупать его слабое место, у всех психов есть такое.
— Получается ты, тоже искал его медицинские карты? — криво усмехаюсь.- У нас с тобой одинаковые методы, Петер.
— Не удивительно, — он смотрит прямо мне в глаза.- Это же я тебя учил всему, девочка моя. А ты всегда была моей лучшей ученицей.
Я смотрю в его вылинявшие глаза в обрамлении сеточки глубоких морщин и ощущаю, как сердце наполняется теплом. Он и правда, научил всему, что я знаю. Напарник, друг, названый отец.
— Я рада, что ты жив, Петер, — говорю я, ожидая улыбки, но он лишь отводит взгляд. Что же с ним случилось за эти месяцы?
Я ставлю чашку на ступеньку фургона, беру свой рюкзак и достаю сверток с сэндвичами. Впервые за последние дни у меня появился аппетит.
— Будешь есть? — спрашиваю я, но Петер отрицательно качает головой. — Как знаешь.
Я разворачиваю свой обед, сажусь прямо в траву по-турецки и принимаюсь жевать. Петер снова смотрит на меня с теплотой, мне знаком этот взгляд, он согревает заледеневшее сердце девочки, не знавшей отцовской любви. Теплый ветерок шевелит остатки волос на его голове и доносит до меня знакомый аромат туалетной воды «Соло Леве». Мне вдруг нестерпимо хочется обнять Петера, но я смущаюсь собственных чувств, и не двигаюсь с места.
— А почему ты сбежал? — говорю я дожевав. — Тогда, в больнице? Из-за Тилля и его криков?
— Да срать я на него хотел, он же гражданский, — бросает Петер с презрением. — Я не хотел тебя втягивать.
— А что сейчас изменилось, — я чуть наклоняю голову и пристально смотрю ему в глаза.
— Мы встретились, а значит это судьба, — он улыбается. — Ты же знаешь, я не верю в случайности. Вселенная желает, чтобы в последний бой мы с тобой шли рука об руку.