Только пройдя несколько метров в новом платье, я понимаю, почему меня вынудили надеть эту мерзость. Узкий подол сковывает движения и лишает меня возможности драться ногами. С таким же успехом они могли сковать мои щиколотки цепью, только выглядело бы это иначе. Карл сказал что хочет представить меня всем, но в качестве кого? Пленницы? Рабыни? Сексуальной игрушки? Тогда к чему весь этот цирк с показной заботой и дружелюбием? Ведь Крумбайн не идиот, он не может не понимать, я не стану помогать ему по своей воле и убью при первой возможности.
Коридор выводит нас на улицу, я с любопытством оглядываюсь по сторонам. В лицо дует жаркий ветер и доносит до меня запах дыма и жареных сосисок. На высоком черном небе золочеными пуговками горят звезды, а тонкий серп луны прячется за дымкой облаков. На пару мгновений мне кажется: я снова попала в штурмовой лагерь горных туристов, восходящих на Ухуру Пик: кругом небольшие палатки, костры, приглушенный разговоры, а у меня кружится голова от нехватки кислорода. Наверное это действие того лекарства, что вколол Крумбайн, но я несколько секунд на полном серьезе ищу глазами худую фигуру Стефана, и сержусь что его нигде нет, когда он так нужен. Я даже останавливаюсь, но идущая по пятам Розалин, довольно грубо подталкивает меня в спину, не позволяя окончательно провалиться в иллюзию, и я продолжаю путь, стряхнув с себя прошлое. Оно осыпается ранящими сердце осколками, и всю дорогу до храма я буквально физически ощущаю как саднят новые порезы.
У входа в храм дежурят двое, я делаю шаг к дверям, но Розалин хватает меня за плечо и шипит:
— Стой, куда! О тебе должны доложить.
Я безропотно останавливаюсь и равнодушных взглядом провожаю охранников, скрывающихся за тяжелыми резными дверями. Нужно что-то делать, пытаться бежать, или броситься на пистолет и вынудить убить меня, но вместо этого я словно застыла, потеряла волю и желание сражаться.
— Ты сказала, что знаешь Тилля? — внезапно спрашивает Рози приглушённым голосом.
Я медленно поворачиваю к ней голову и смотрю в темные глаза, пытаясь уловить там истинный смысл её вопроса.
— Мы виделись, в прошлом, — осторожно отвечаю я. Мне не хочется чтобы из-за моих слов у людей в бункере возникли проблемы.
— Давно?
— А что?
— Я думала, он мертв и рада, что ошиблась, — чуть слышно отвечает Рози.
На пару секунд кажется: под маской безумия я вижу нормальную девушку, переживающую за своего бывшего бойфренда. Но один из охранников возвращается, и её лицо принимает прежнее выражение тупого равнодушия.
— Господин ожидает гостью, — говорит охранник и Рози берет меня под руку, чтобы идти со мной, но следующая фраза мужчины останавливает её: — Только её, Госпожа.
Розалин недовольно фыркает, отпускает мою руку и, не сказав больше ни слова уходит, а я шагаю в темноту дверного проема, зная, что внутри меня не ждёт ничего хорошего. Но теперь, когда я осталась без вооруженного конвоя, могу хотя бы попытаться сделать то, ради чего притащилась сюда — убить Крумбайна, пускай и ценой собственной жизни.
========== Глава двадцать первая. ==========
Man sagt mir nach, ich wäre charmelos
So herz-und lieblos und frivol
Man meint, ich hätte sie gezwungen
Nein, die Wahrheit liegt dazwischen wohl
***
Я сижу на низком табурете спиной к Крумбайну, который расчесывает мои еще влажные волосы гребнем, и каждый раз, когда он дотрагивается до них, все внутри сжимается от ярости и ужаса. Я хочу убить его, сломать чертов гребень, воткнуть ему в шею и с наслаждением глядеть на то, как этот ублюдок истекает кровью, но лишь скрежещу зубами от злости. Не зря его называли сыном Сатаны, этот человек знает все твои болевые точки и надавливает на них очень умело. Хотя, я сама виновата. Знала ведь — мне нельзя заводить друзей, нельзя привязываться к людям, чувства делают меня слабой, но все равно позволила доктору пойти с нами. Глупая! Глупая Ката!
Он встретил меня посреди комнаты, которая явно служила кабинетом кому-то из клириков. Если бы не перевернутые вверх тормашками иконы на стенах, и кресты, я бы могла решить что нахожусь в самом обычном офисе: рабочий стол, торшер в углу, шкаф полный книг, цветы в горшках на подоконнике, кресло на колесиках, стулья для посетителей вдоль стены. Крумбайн сидел за столом, склонившись над стопкой бумаг, но, услышав меня, поднял голову, широко улыбнулся, предложил чая и стул. Я отказалась, осталась стоять перед ним, потребовала ответов, и Карл дал их мне.
— Твои друзья живы, — сказал Крумбайн, пряча усмешку в усах. — Вернее один из них, насчет старика не знаю. Он скрылся, и при побеге его ранили, возможно, издох где-то в канаве. — Видимо я побледнела, потому что Карл попытался успокоить меня: — Я не собирался его убивать, не вини меня, этот старик оказался таким прытким, никто не ожидал от хромого ничего подобного. Он ранил моего человека, и то, что ребята стреляли — объяснимо.
— Где доктор? — спросила я хрипло.
— Доктор в безопасности, и если мы с тобой найдем общий язык, то возможно я подумаю над тем, чтобы отпустить его. Парень мирный и я не вижу причин убивать его или удерживать силой.
— Отпусти сейчас! А иначе разговора не будет! — я против воли крепко сжала кулаки, и Крумбайн заметив это, чуть покачал головой.
— Ты не в том положении, чтобы приказывать, — он поднялся, вышел из-за стола, подошел вплотную, склонился к самому моему лицу и некоторое время внимательно разглядывал, а потом сказал задумчиво: — Твои волосы испачкались в крови, их нужно вымыть. Нельзя приходить на ужин в таком виде, нас не поймут.
— Плевать, — я дернула головой, когда Карл попытался дотронуться до меня.
— Нет, это важно, — Крумбайн вскинул руку, схватил меня за волосы, а потом со всей силы дернул, заставив запрокинуть голову. Во взгляде его голубых глаз я видела любопытство, так смотрят на занятного зверька, которого ничуть не боятся. — Я вымою их, сам. У тебя болит рука, не так ли?
Он облизнул полные губы, улыбнулся, оголив остро заточенные клыки, а потом осторожно выпустил меня, и, кликнув одного из охранников, потребовал принести горячей воды, таз и мыла. Крумбайн не угрожал, не пытался лишить воли, но, несмотря на это, опасаясь за жизнь Юргена, я стала покорной.
Карл наслаждался происходящим. Усадив меня на низкий стул, спиной к себе, он приказал опустить голову в таз, стоявший на возвышении. Я подчинилась. Крумбайн погрузил пальцы в мои спутанные волосы и принялся с нарочитой осторожностью намыливать их, а по его лицу блуждала хмельная улыбка. Его дыхание сбилось, глаза лихорадочно блестели, и мне казалось, что все это возбуждает его покруче порнографии. Чертов извращенец. А еще, хотя я не просила, но он принялся рассказывать мне свою теорию и чем больше он говорил, тем страшнее становилось. Мы все ошиблись, считая Крумбайна сумасшедшим. В нем не было и тени безумия, он осознавал реальность и использовал заблуждения других в своих интересах.
— Ты ведь не станешь спорить, что мир прогнил еще задолго до моего пышного появления? — сказал он, вспенивая мыло на моих волосах. — Ты работала в полиции и мне не нужно доказывать, как много отребья появилось среди нас за последние годы. Все эти необразованные мигранты с юга, пришедшие за легкой жизнью и неонацисты, пытающиеся им противостоять. Это назревало как гнойник, и рано или поздно должно было прорваться войной или революцией. Вирус сделал всем нам большое одолжение, Ката. Он убил слабых, старых, больных, тогда как война погубила бы сильных. Мор вымел весь ненужный сор, очистил улицы городов для тех, кто достоин жизни. А остальное довершаем мы — банды.
— Неужели ты не понимаешь, среди этих старых и больных были ученые, врачи, мудрые старцы, знающие истину. Цвет нации. Вирус убил лучших, Карл! — Я попыталась высвободиться и сесть, но он не позволил. — А байкеры довершают начатое, уничтожая остальных.