– Профессор, можем ли мы сейчас поговорить?
Голос прозвучал у него за плечом.
Роберт чуть не подскочил на кресле, с такой поспешностью обернулся на звук.
– Господи-и-и!
Это был Зульфикар Шариф.
Шариф отскочил, на его лице написалось удивление.
– Вы бы могли постучать, – сказал Роберт.
– А я постучал, – ответил Шариф с легкой обидой.
– Да-да. – Роберт так и не разобрался со всеми причудами «круга друзей» Эпифании. Он жестом разрешил Шарифу остаться. – Ну что у вас на уме?
Шариф весьма правдоподобно опустился в кресло, не утонув в нем.
– Ну, я надеялся, что у нас будет время просто поговорить. – Он подумал. – В смысле, продолжить разговор о ваших «Тайнах веков».
Внизу по-прежнему все без движения.
– …Хорошо. Спрашивайте. – И кто же это? Настоящий Шариф? Незнакомец-Шариф? Шариф – любитель научной фантастики? Или какая-то их противоестественная комбинация? В любом случае слишком подозрительное это совпадение, что он возник именно сейчас. Роберт сел обратно и насторожился.
– Гм… Я не знаю. – Жалобно-забывчивый Шариф? Но тут аспирант внезапно встрепенулся. – Ага! Я надеялся в своей диссертации проследить баланс между красотой выражения и красотой правды, на которую оно намекает. Разделимы ли они?
На этот вопрос следует отвечать с загадочной полнотой. Роберт выдержал многозначительную паузу и пошел словоблудить:
– Зульфи, вам бы уже следовало понять, даже если вы сами и не создаете стихов, что эти понятия нераздельны. Красота помогает зафиксировать правду. Прочтите мою статью в «Каролинговском»…
Бла-бла-бла. Шариф старательно кивал.
– А могут ли, по-вашему, исчерпаться обе составляющие вследствие их связи друг с другом? Красота и правда, я имею в виду.
Э? Вопрос достаточно странный, чтобы сбить его с толку. Роберт покрутил в голове дурацкую идею. Может ли исчерпаться красота? В моем случае ответ утвердительный; я больше не способен творить красивые вещи. А не подначивает ли его снова Незнакомец-Шариф, пока они оба ждут срабатывания серой коробочки?
– Наверное… наверное, может. – И он задумался над второй частью вопроса. – О черт, Шариф, правда… новая правда… давно уже истощена. Мы, люди искусства, сидим на горе отходов, которая накапливалась десяток тысячелетий. Те, кто старательны, разбираются во всем сколько-нибудь значимом. Мы перемешиваем варево, перемешиваем, некоторым это удается с блеском, но, в общем, все наши потуги – лишь приукрашенный ремикс. – Я, что ли, и в самом деле такое сказал?
– И, коль скоро они связаны, красота исчезла тоже? – Шариф подался вперед, сложив руки чашечкой под подбородком и уперевшись локтями в колени. Он смотрел на Роберта большими серьезными глазами.
Роберт отвернулся. Наконец выдавил:
– Красота все еще существует. Я ее верну.
Я ее отвоюю.
Шариф улыбнулся, приняв уверенность Роберта за… некую веру в перспективы человечества?
– Отлично сказано, профессор. Этого не было в вашей статье для «Каролинговского».
– И правда. – Роберт откинулся в кресле, размышляя, что, черт побери, происходит.
Шариф помедлил, словно сомневаясь, переходить ли к следующему вопросу.
– А как поживает ваш проект для университетской библиотеки Сан-Диего?
Внизу по-прежнему ни шороха. Роберт спросил:
– Вы полагаете, существует связь между моим искусством и… «Библиотомой»?
– Ну да. Не хочу показаться назойливым, но то, чем вы занимаетесь в УСД, мне кажется важным заявлением о позиции искусства и литературы в современном мире.
Возможно, это Шариф – любитель научной фантастики прощупывает, что затеял Незнакомец-Шариф. Вот бы их друг с другом стравить. Он рассудительно покивал.
– Я поговорю об этом с друзьями. Может, что-нибудь придумаем.
Кто б то ни был, его такой ответ, кажется, удовлетворил. Они договорились о новой встрече в чате, и посетитель исчез.
Роберт отключил доступ из круга друзей. Больше никаких неожиданных визитеров этим вечером.
А внизу по-прежнему никакого движения. Он добрых пятнадцать минут подсматривал сквозь стены. Да уж, продуктивный способ провести время. Займись чем-нибудь другим, идиот.
Он снял крышу дома и посмотрел вдаль через Уэст-Фолбрук. Без усиления тут было очень темно, скорей как в заброшенном городке, чем в жилом пригороде. Небо над реальным Сан-Диего светилось не так сильно, как в 1970-х. Но под реальной картинкой скрывались бесконечные альтернативные, все возможности киберпространства, какие только могло вообразить поколение Боба. Там этим вечером сотни миллионов играют. Роберт буквально кожей чувствовал – и Эпифания бы ему это при желании позволила – их ритмы и щекотку соблазна присоединиться к ним. Вместо этого он набрал команду, о которой обмолвилась Чумлиг; там и сям в Северном округе загорелись крохотные огоньки. Это были его одноклассники, по крайней мере те из них, кто делал уроки на завтра, не теряя интереса к делам остальных. Двадцать огоньков. Более двух третей класса, специфический круг убеждений, нацеленный получить высокие оценки за совместную работу. Он и не представлял, как тяжко трудятся маленькие троечники.