Лазаревский Борис Александрович
Конец
Борис Лазаревский
Конец
В сотый раз происходил разговор на одну и ту же тему, -- разговор тяжелый и нелепый.
Елена Ивановна, -- все еще носившая фамилию Нарушевич, -- вызвала своего бывшего мужа из Петербурга, при помощи угроз самоубийством и целого ряда хитростей, чтобы окончательно выяснить вопрос о разводе, а главное об их общих детях. Обо всем этом говорилось и писалось целых два года подряд.
Гораздо важнее было узнать, сколько Нарушевич будет давать ей денег ежемесячно и будет ли, так как он уже сошелся с другой женщиной, и сердце подсказывало, что не только сошелся, но и полюбил на самом деле.
Деньги Елене Ивановне были нужны до зарезу, чтобы хоть как-нибудь одеть и устроить ребенка, прижитого ею с Богоявленским, -- господином неопределенной профессии, в темном шулерском пенсне, которого она полюбила за чисто-лакейскую красоту и за то, что товарищи мужа, художники, презирали его, а ей казалось, будто завидовали.
Чтобы не волновать Нарушевича, Елена Ивановна отнесла несчастное, захлебывающееся от крика, существо к матери, жившей на другом конце города, и теперь сидела на кровати одна с красным от недавних слез, но уже сухим лицом.
Пятьдесят рублей были получены, это давало возможность прожить целый месяц, а за месяц можно было придумать какой-нибудь выход. Бесприютная жизнь с переездами из города в город сделалась на самом деле невыносимой. Хотелось умереть, и не было воли, чтобы осуществить самоубийство. Каждый раз при встрече с Нарушевичем она говорила главным образом об этом, а он не верил, улыбался и цедил сквозь зубы:
-- Вы хотите получить еще красненькую, -- это я могу... -- и брался за бумажник.
Теперь Нарушевич, действительно, мог подавать милостыню: совсем неожиданно он продал на весенней выставке две своих картины, которые считал неважными по замыслу и по технике, а заплатили за них восемьсот рублей. Также неожиданно пришло известие, что умерший в Иркутске его брат нотариус завещал ему около десяти тысяч рублей. После этого хорошенькая, умненькая курсистка Зина Голубева переехала к нему жить и заботилась о двух его детях не хуже матери. Поселились они в конце Каменноостровского в чистеньких трех комнатах, с паркетными полами, с электрическим освещением. Мастерская помещалась в большом доме на улицу, в пятом этаже, но с "лифтом".
А Елена Ивановна жила в Киеве и нанимала комнату за десять рублей, в полуразвалившемся ломике где-то на Печерске, за лаврой, у бабы, торговавшей иконами, кипарисовыми крестиками, хоругвями, семибратною кровью, регальным маслом и всем, что спрашивают киевские богомольцы. Муж торговки был столяр. С раннего утра за стеною слышался свист рубанков и фуганков, а в темном коридор пахло вонючим клеем. В субботу, в воскресенье, и в понедельник вместо рубанков раздавалась непечатная брань и воняло уже не клеем, а водкой. И было в этой несчастной квартирке только одно хорошее: великолепный вид на Днепр.
Нарушевич старался говорить как можно меньше. Он сопел, поглядывал в окно и думал:
"Судьба бывает невыносимо жестока, но в конце концов всегда вознаградит того, у кого хватит сил вынести все ее зверства. Погибают слабейшие... это правда страшная, но правда... Удивительно, что мстителем за все мерзости и подлости Елены Ивановны, а не за любовь к другому человеку, (в любви никто не бывает виноват), судьба сделала не меня, но того же Богоявленского, который убедил не делать аборта, а на шестом месяце беременности удрал и написал, что может дать в пользу ребенка только "фигу на тарелочке". Еще бы... для профессии в коварного обольстителя" необходимо и в Питер проехаться, и одеться получше, и в театрах побывать, и в ресторанах, на худой конец, хоть в Зоологическом саду или в Народном доме поужинать... Ну где ж тут исполнять свои "честные" слова, которых, вероятно, было дано многое множество и самым разнообразнейшим самкам. Бедная Елена Ивановна!".
Теперь Нарушевич сам удивлялся своему спокойствию. Еще два три месяца назад он чувствовал к Елене Ивановне только ненависть и не мог говорить с ней без крика, но после рождения чужого, живого ребенка, она вдруг стала уже не бывшей женой, а совсем, совсем посторонним и мало интересным человеком.
И с этого момента Нарушевич почувствовал, что его неврастения прошла; теперь уже не нужно было лечиться бромистыми препаратами и ездить в гидропатическое заведение. Успех на выставке, материальная обеспеченность и любовь Зины вылечили быстрее и вернее. И когда, по вызову Елены Ивановны, он ехал в свой родной Киев, то уже не боялся предстоящих разговоров, а рисовал себе цветущие сады и разлившийся Днепр и заранее радовался им. Представлял то нравственное удовлетворение, которое должно явиться от сознания, что он может, но не хочет ударить лежачего; не легко было только расставаться с Зиной нежной и преданной.